Там её разберут, изучат, поймут. И, может быть, найдут способ победить.
Ради этого — стоило терпеть Орлова и ждать лишние три часа.
Погрузка началась в четыре.
Раненых переносили на носилках — осторожно, медленно. Корабельный врач встречал каждого, сортировал: этого — в лазарет, этого — в каюту, этого… Малиновский видел, как врач качает головой над одним из носилок. Не довезём.
Остальные поднимались по трапу сами — усталые, грязные, с вещмешками и скатками. Немцы из батальона Тельмана, французы из «Парижской коммуны», американцы из батальона Линкольна. Интернационал — измотанный, поредевший, но живой.
Советские специалисты держались отдельно — негласное правило. Танкисты, лётчики, артиллеристы. Люди, которые официально «никогда не были в Испании». Добровольцы, о которых не писали газеты.
Малиновский стоял у трапа, смотрел, как они проходят мимо. Многих знал по имени, со многими воевал бок о бок. Капитан Быков — танкист, горел дважды, лицо в шрамах от ожогов. Старший лейтенант Семёнов — лётчик, три сбитых «фиата» и «хейнкель». Механик Кравчук — золотые руки, мог починить что угодно из чего угодно.
— Товарищ полковник, — Быков остановился рядом. — Правда, что война проиграна?
Малиновский помолчал.
— Эта война — да. Но будет другая.
— С немцами?
— Да.
Быков кивнул. Лицо его — изуродованное, страшное — было спокойным.
— Тогда хорошо, что едем домой. Там пригодимся.
Он пошёл дальше, вверх по трапу. Малиновский смотрел ему вслед.
Будет другая война. Большая война, страшная война. И эти люди — обожжённые, израненные, видевшие смерть — будут в ней воевать. Будут учить других тому, чему научились здесь.
Ради этого — стоило их вывезти.
Грузовики с «мессершмиттом» прибыли в шесть вечера — три крытых машины, в сопровождении броневика. Орлов суетился вокруг, командовал разгрузкой.
Малиновский подошёл, посмотрел на ящики. Большие, деревянные, с немецкой маркировкой — кто-то не потрудился её закрасить. В одном из ящиков угадывались очертания крыла, в другом — фюзеляжа.
— Цел? — спросил он.
— Почти, — ответил Орлов. — Хвостовое оперение повреждено, но восстановимо. Двигатель — в порядке. Приборы — целы. В Москве соберут.
Ящики поднимали краном — медленно, осторожно. Грузчики работали молча, понимая важность.
К Малиновскому подошёл молодой лётчик — испанец, один из тех, кого он включил в список на эвакуацию. Рамон Гарсия, двадцать три года, восемь боевых вылетов на И-16, два сбитых.
— Товарищ полковник, — Рамон говорил по-русски с сильным акцентом, но понятно. — Это правда «мессершмитт»?
— Правда.
— Я дрался с ними. Над Теруэлем. — Рамон смотрел на ящики с ненавистью и восхищением. — Быстрые, сволочи. Быстрее наших.
— В Москве разберутся, почему.
— И сделают лучше?
Малиновский посмотрел на молодого испанца. Тот ехал в чужую страну, в чужую жизнь. Оставлял всё — семью, друзей, родину. Потому что здесь его ждала смерть, а там — хотя бы шанс.
— Сделают, — сказал он. — Обязательно сделают.
«Курск» отошёл от причала в девять вечера.
Малиновский стоял на палубе, смотрел, как огни Валенсии тают в темноте. Рядом — несколько человек, таких же, как он. Молчаливых, усталых.
Город уходил за корму — плакаты, лозунги, надежды. «Но пасаран». Не пройдут. Но они прошли. Или пройдут — через год, через полтора. Это было неизбежно.
Малиновский думал о тех, кто остался. Об испанцах, которые будут драться до конца. Об интербригадовцах, которых ещё не вывезли. О старике в таверне, чей сын погиб под Мадридом.
Война продолжалась. Здесь — и там, далеко на востоке, где другой диктатор точил другой меч.
— Товарищ полковник, — голос Петрова вывел его из раздумий. — Радиограмма из Москвы. Просят подтвердить отправку груза.
— Подтверди. Груз на борту. Идём домой.
Петров ушёл. Малиновский остался один.
Он смотрел на чёрное море, на звёзды над головой. Думал о «мессершмитте» в трюме — мёртвой машине, которая расскажет живым о смерти. О людях на койках в лазарете — раненых, которые, может быть, выживут. О молодом испанце Рамоне, который летел в неизвестность.
Завтра — или послезавтра — франкисты ударят под Теруэлем. Кавалерия Монастерио, танки, марокканцы. Республиканские дивизии будут смяты, тысячи людей погибнут или попадут в плен.
А он, Малиновский, будет в море. В безопасности. С грузом, который важнее жизней.
Это было правильно. Это было необходимо.