— А испанцы? — спросил он.
— Останутся. Им некуда ехать.
Карлос Ортега. Педро-механик. Сотни других — лётчиков, техников, солдат. Они останутся. Будут драться до конца. И проиграют.
— Это несправедливо, — сказал Виктор.
— Война вообще несправедлива, — ответил Серов. — Но мы здесь не для справедливости. Мы здесь — чтобы учиться. Чтобы потом, дома, не повторить их ошибок.
Серов бросил окурок, растоптал.
— Иди спать, Гаврилов. Завтра — перелёт. Послезавтра — может, ещё бой. А потом — домой.
Он ушёл. Виктор остался один.
Стоял, смотрел на закат. Думал о Карлосе Ортеге, который больше никогда не увидит такого неба. О тех, кто погиб сегодня на берегах маленькой реки. О войне, которая здесь заканчивалась — и о войне, которая ждала впереди.
Серов был прав. Опыт — бесценен. Уроки — оплачены кровью.
Виктор достал из кармана блокнот — маленький, потрёпанный. Записывал в него всё, что казалось важным. Тактику «мессеров», слабые места «ишака», приёмы, которые работали.
Открыл чистую страницу, написал:
'7 февраля. Альфамбра.
Видел разгром. Армия бежала. Паника.
Запомнить: одна линия окопов не держит. Нужна глубина, нужны резервы. Без связи — хаос. Кто владеет небом — владеет полем'.
Убрал блокнот, развернулся и пошёл к землянке.
Завтра — новый день.
Глава 12
Отступление
10 февраля 1938 года, 04:30. Аэродром Сагунто
Виктор проснулся от холода.
Землянка промёрзла насквозь — печка погасла ночью, и теперь изо рта шёл пар. Он лежал на топчане, закутавшись в два одеяла и лётную куртку, и всё равно дрожал.
Рядом храпел Петренко — здоровый, широкоплечий, с обмороженным носом, который всё никак не заживал. Дальше — Костенко и Фёдоров, два молодых лейтенанта, прибывших из Союза месяц назад. За этот месяц они постарели на десять лет.
Виктор сел, потёр лицо. Щетина колола ладони — третий день не брился. Спать больше не хотелось — да и некогда было. Через час — вылет.
Он натянул сапоги, накинул куртку и вышел наружу.
Февральская ночь — тёмная, беззвёздная. Где-то на севере громыхало — артиллерия не смолкала уже пятый день, с того самого момента, как франкисты прорвали фронт на Альфамбре. Канонада приближалась с каждым днём.
Аэродром Сагунто был запасным — маленькое поле у подножия холма, две грунтовые полосы, несколько бараков и землянок. Сюда перебазировались три дня назад, после того как Эль-Торо накрыли бомбами.
Виктор дошёл до лётного поля, остановился у своей машины.
И-16 стоял в капонире — неглубокой яме, обложенной мешками с песком. Номер 14 на борту, красная звезда, облупившаяся краска. Его «ишак», его боевой товарищ.
Он провёл рукой по холодному металлу крыла. Пальцы нащупали заплатку — след от осколка, полученного неделю назад над Теруэлем. Педро залатал за ночь.
— Не спится?
Голос за спиной. Виктор обернулся — комэск Серов, в накинутой на плечи шинели, с папиросой в зубах.
— Не спится, товарищ майор.
— Мне тоже. — Серов подошёл, встал рядом. — Смотрю на небо и думаю: сколько ещё таких ночей?
— Вы про войну?
— Про всё. Про войну, про нас, про эту чёртову Испанию. — Он затянулся. — Три года назад я учил курсантов в Качинском училище. Думал — вот оно, моё место. Буду готовить лётчиков, летать по выходным, жить нормальной жизнью. А потом — Испания. Добровольцем, конечно.
Виктор молчал. Он помнил своё решение — год назад, в штабе ВВС Московского округа. Молодой капитан разложил на столе карту, ткнул пальцем в Пиренейский полуостров. «Есть возможность получить боевой опыт. Командировка на шесть месяцев. Добровольно. Желающие?» Виктор поднял руку первым.
Шесть месяцев растянулись в восемь. И конца не было видно.
— Жалеете? — спросил он.
Серов помолчал.
— Нет. Но и гордиться нечем. Мы проигрываем, Гаврилов. Медленно, кроваво, но проигрываем.
— Может, подкрепления…
— Какие подкрепления? — Серов усмехнулся горько. — Москва сворачивает операцию. Приказ — эвакуация советских специалистов. Нас вывозят.
— Когда?
— Точно не знаю. Неделя, может, две. Сначала — штабных и раненых. Потом — нас, лётчиков. Машины — передадим испанцам.
— А они?
— Останутся. Будут драться до конца. — Серов бросил окурок, растоптал. — Такова жизнь, Гаврилов. Мы сделали что могли. Теперь — пора домой.
Он хлопнул Виктора по плечу и ушёл — в темноту, к своей землянке.
Домой. Странное слово. Он почти забыл, как это — быть дома.
Рассвет принёс туман — густой, молочный, ползущий с моря. Вылет отложили на два часа.