— То есть, дело в конструкции?
— И в конструкции, и в производстве. Немцы клепают аккуратнее, шлифуют поверхности, подгоняют детали. У нас — план гонят, о качестве думают во вторую очередь.
Сергей кивнул. Это он знал — и из отчётов, и из разговоров с Кошкиным. Советская промышленность умела делать много, но не умела делать хорошо.
— Что ещё?
— Тактика, товарищ Сталин. Немцы в Испании отрабатывают новые приёмы. Пара вместо звена — ведущий и ведомый. Атака с высоты, на скорости. Ударил — ушёл — набрал высоту — снова ударил. Не ввязываются в манёвренный бой, где И-16 сильнее.
— А наши?
— Наши — по-старому. Тройками, четвёрками. Строй — плотный, красивый. На параде — хорошо. В бою — мишень. Пока ведомые крутят головами, ища ведущего — немец заходит сзади и расстреливает.
— Почему не меняют тактику?
Филин замялся.
— Сложный вопрос, товарищ Сталин. Инерция. Так учили двадцать лет, так написано в уставах. Менять — значит признать, что раньше ошибались. А это… не принято.
— Не принято, — повторил Сергей. — Люди гибнут, а менять — не принято.
— Так точно.
Сергей встал, прошёлся по кабинету. Филин следил за ним взглядом — настороженно, но без страха.
— Вот что, товарищ Филин. Когда соберёте «мессершмитт» — испытайте его по полной программе. Скорость, манёвренность, скороподъёмность. Всё. И проведите учебные бои — «мессершмитт» против И-16. С хорошими пилотами, с обеих сторон.
— Это можно, товарищ Сталин.
— И запишите всё. Подробно. Как атаковать «мессершмитт», как уходить от него, где его слабые места. Это должно стать пособием — для каждого истребительного полка.
— Сделаем.
— И последнее. Пригласите на испытания лётчиков из Испании. Тех, кто дрался с «мессершмиттами» и выжил. Пусть посмотрят, пусть расскажут свой опыт. Они знают то, чего не знает никто.
— Списки есть?
— Будут. Я распоряжусь.
Филин встал, взял папку.
— Разрешите идти, товарищ Сталин?
— Идите. И помните — это не просто испытания. Это подготовка к войне.
— Понимаю.
Он вышел. Сергей остался один.
Полдень. Совещание с наркомами — тяжёлая промышленность, машиностроение, вооружение. Рутина: планы, цифры, проблемы. Не хватает стали, не хватает станков, не хватает людей. Всегда чего-то не хватает.
Сергей слушал, задавал вопросы, делал пометки. Голова была занята другим — «мессершмиттом», конструкторами, войной, которая приближалась.
После совещания — обед в кабинете. Чай, бутерброды, яблоко. Поскрёбышев принёс папку с текущей почтой — письма, докладные, жалобы. Сергей листал, откладывал в стопки: срочное, важное, может подождать.
В три часа — звонок. Берия.
— Товарищ Сталин, докладываю по испанскому вопросу. Первая группа специалистов прибыла в Одессу позавчера. Сто восемьдесят три человека, из них сорок один — испанские граждане.
— Размещение?
— Согласно плану. Советские — по домам, в отпуска. Испанцы — временно в гостинице «Одесса», до распределения по предприятиям.
— Проблемы?
— Незначительные. Языковой барьер, бытовые вопросы. Некоторые испанцы… нервничают. Боятся.
— Чего боятся?
— Нас, товарищ Сталин. — Берия помедлил. — Они слышали… разное. Про аресты, про лагеря. Думают, что их тоже могут…
— Понятно, — перебил Сергей. — Успокойте их. Переводчиков — надёжных, приветливых. Условия — хорошие. Никаких допросов, никаких анкет. Пусть почувствуют, что они — гости, а не подозреваемые.
— Слушаюсь.
— И проследите лично, Лаврентий. Эти люди нам нужны. Они знают то, чего мы не знаем. Механик, который два года чинил танки под бомбами — ценнее любого инженера с дипломом.
— Понял, товарищ Сталин.
— Когда будут готовы списки распределения — мне на стол. Я хочу видеть, кто куда едет.
— Будет сделано.
Сергей положил трубку. Сидел, смотрел в окно.
Испанцы боятся. Слышали про аресты, про лагеря. Конечно, слышали — весь мир слышал. Тридцать седьмой год, «большой террор», сотни тысяч расстрелянных.
Наследство тех месяцев никуда не делось. Страх, недоверие, подозрительность. Люди боялись друг друга, боялись говорить, боялись думать. Система, построенная на страхе — эффективная в одном, разрушительная в другом.
Как это изменить? Можно остановить аресты — он уже остановил. Можно освободить невиновных — освобождал, понемногу. Можно сменить руководство НКВД — сменил.
Но страх не уходил. Въелся в кости, в кровь. Люди, которые годами жили в ужасе, не могли поверить, что кошмар кончился. Ждали подвоха, ждали удара.