И испанцы это чувствовали. Приехали в страну-освободительницу, в страну социализма — и увидели страх. В глазах переводчиков, в молчании случайных прохожих, в осторожности каждого слова.
Что они расскажут, когда вернутся? Если вернутся?
Сергей потёр переносицу. Усталость накапливалась — не физическая, а какая-то другая. Усталость от невозможного. От попытки изменить то, что менялось слишком медленно.
Три года до войны. Тысяча с чем-то дней. Нужно построить танки, самолёты, радиостанции. Нужно обучить командиров, переписать уставы, изменить тактику. Нужно накормить армию, одеть, вооружить.
И нужно — изменить страну. Убрать страх, вернуть доверие, заставить людей думать и говорить.
Последнее — сложнее всего. Может, невозможно. Может, не хватит времени.
Но пытаться — нужно.
24 февраля 1938 года. НИИ ВВС, Щёлково
Ангар был огромным — бетонный пол, железные фермы под потолком, ворота в три человеческих роста. Пахло маслом, бензином, металлом. Запах авиации — знакомый, узнаваемый.
Посередине ангара, на деревянных козлах, лежал фюзеляж самолёта. Серый, с облупившейся краской, с чёрным крестом на борту. Рядом — крылья, отдельно. Хвостовое оперение — тоже отдельно, с заметной вмятиной на руле поворота.
Bf-109B. Враг.
Сергей стоял в стороне, наблюдал. Вокруг самолёта суетились техники в промасленных комбинезонах — осматривали, измеряли, фотографировали. Филин командовал — негромко, чётко.
Рядом с Сергеем — четверо. Поликарпов, Яковлев, Лавочкин, Ильюшин. Конструкторы, которых он вызвал посмотреть на трофей.
Поликарпов выглядел старше, чем полгода назад. Осунулся, под глазами — тени. Работа съедала его — И-180 требовал всех сил. Но глаза — живые, цепкие. Смотрел на «мессершмитт» так, как смотрят на красивую женщину — с восхищением и завистью одновременно.
Яковлев — молодой, подтянутый, в хорошо сшитом костюме. Уверенный в себе, как всегда. Но сейчас — притих. Рассматривал немецкую машину внимательно, делал пометки в блокноте.
Лавочкин — тихий, незаметный. Стоял чуть в стороне, руки в карманах. Но Сергей видел — он не пропускал ни одной детали. Взгляд — острый, профессиональный.
Ильюшин — самый старший, самый основательный. Его штурмовик был далёк от истребителей, но он пришёл — посмотреть, понять, сравнить.
— Ну что, товарищи конструкторы, — сказал Сергей. — Вот он. Тот самый «мессершмитт», который бьёт наши И-16 в Испании. Смотрите, трогайте, изучайте. Потом — поговорим.
Они разошлись по ангару. Поликарпов сразу направился к двигателю — кожух был снят, мотор обнажён. Присел, заглянул внутрь, что-то пощупал.
Яковлев подошёл к кабине. Залез внутрь — благо фюзеляж стоял низко, на козлах. Сидел, крутил головой, трогал приборы.
Лавочкин изучал крыло — водил пальцами по обшивке, постукивал, слушал.
Ильюшин просто ходил вокруг, смотрел. Общая картина — это было его.
Сергей ждал. Не торопил. Пусть смотрят, пусть думают. Выводы — потом.
Через полчаса собрались снова — у стола в углу ангара. Филин разложил чертежи, фотографии, таблицы с характеристиками.
— Докладывайте, — сказал Сергей. — По очереди. Что увидели, что поняли.
Поликарпов начал первым.
— Двигатель, товарищ Сталин. «Юмо 210» — хорошая машина, но не выдающаяся. Наш М-25 — не хуже, даже чуть мощнее. Дело не в моторе.
— А в чём?
— В компоновке. Смотрите — у нас двигатель воздушного охлаждения, звездообразный. Большой, широкий, создаёт сопротивление. У немцев — жидкостного охлаждения, рядный. Узкий, обтекаемый. Весь самолёт — как игла.
— Можем сделать так же?
— Можем. М-103, М-105 — это рядные моторы, жидкостное охлаждение. Климов работает. Но — сырые пока. Год-полтора до серии.
Сергей кивнул. Записал в блокнот: «Климов — ускорить».
— Дальше.
Яковлев выступил вперёд.
— Кабина, товарищ Сталин. Обзор — отличный. Фонарь — большой, прозрачный. Наш лётчик сидит как в колодце — козырёк мешает, гаргрот закрывает заднюю полусферу. Немец — видит всё вокруг.
— Почему у нас не так?
— Традиция, — Яковлев пожал плечами. — Открытая кабина считалась лучше — обзор, ощущение полёта. Закрытую не любили. А немцы — наплевали на традиции, сделали как правильно.
— Ваш проект — какой?
— Закрытая кабина, товарищ Сталин. Каплевидный фонарь. Как у «мессершмитта», даже лучше.
— Хорошо. Дальше.
Лавочкин говорил тихо, но чётко.
— Конструкция, товарищ Сталин. Немцы — экономные. Каждая деталь — продумана, ничего лишнего. Минимум клёпки, чистая поверхность. У нас — заклёпок больше, стыки грубее. На каждом — потеря скорости.