Перечитал. Добавил:
«6. Организовать соревнования радистов — окружные и всеармейские. Лучших — награждать, популяризировать в прессе».
Это был не приказ — это был набросок. Но направление ясно. Не только железо — сознание. Не только заводы — люди.
Сергей убрал листок в папку. Завтра — разговор с инженером Соколовым. Потом — с военными. Потом — приказ.
Шаг за шагом. День за днём.
Три года — это много или мало? Смотря как считать. Если сидеть и ждать — мало. Если работать — можно успеть многое.
Он посмотрел на часы. Полдень. Через час — совещание по танкам. Потом — доклад Тухачевского. Потом — ещё что-то, и ещё…
Глава 16
Возвращение
18 марта 1938 года, 07:30. Москва, Киевский вокзал
Поезд из Одессы прибыл с опозданием на сорок минут — где-то под Винницей меняли паровоз. Малиновский стоял в тамбуре, смотрел, как за окном проплывают московские пригороды. Серые дома, дымящие трубы, люди, спешащие на работу. Обычное утро обычного города.
Странное чувство — возвращаться. Два месяца назад он уезжал из этой же Москвы — после разговора со Сталиным, с заданием готовить эвакуацию. Уезжал с ощущением, что его услышали. Возвращался — с поражением за плечами и тысячами мёртвых в памяти.
Поезд дёрнулся, замедляя ход. Перрон, люди, носильщики с тележками. Малиновский подхватил чемодан — небольшой, полупустой, всё имущество за восемь месяцев войны — и спустился на платформу.
Его встречали. Двое в штатском, с неприметными лицами людей, привыкших не выделяться.
— Товарищ полковник Малиновский?
— Он самый.
— Машина ждёт. Приказано доставить вас в гостиницу «Москва». Отдых до четырнадцати часов, потом — в Кремль.
В Кремль. Малиновский кивнул, не показывая удивления. Он ждал этого вызова. Сталин говорил в январе: вернёшься — снова поговорим. Есть дело.
Машина — чёрная «эмка» — стояла у бокового выхода. Малиновский сел на заднее сиденье, положил чемодан рядом. Один из встречающих сел за руль, второй — рядом с ним.
Поехали.
Москва за окном была другой, чем он помнил. Или это он стал другим? Те же улицы, те же дома, те же люди. Но всё казалось каким-то… мирным. Слишком мирным. После Испании, после бомбёжек и артобстрелов, после колонн беженцев на дорогах — эта спокойная жизнь выглядела почти нереальной.
Женщина с ребёнком переходила улицу. Мальчишки бежали в школу с портфелями. Старик продавал газеты на углу. Обычная жизнь. Жизнь, которую он защищал там, в Испании. Жизнь, которую нужно будет защищать здесь, когда придёт война.
А война придёт. В этом Малиновский больше не сомневался.
Гостиница «Москва» — громадина на Манежной площади, построенная всего несколько лет назад. Номер на пятом этаже, просторный, с видом на Кремль. Горячая вода, чистые полотенца, завтрак в номер.
Малиновский принял душ — долго, с наслаждением, смывая дорожную пыль и усталость. Потом сел у окна, смотрел на кремлёвские башни.
Там, за этими стенами, его ждал разговор. В январе он рассказывал о Теруэле, о тактике немцев, о проблемах со связью и командирами. Сталин слушал, задавал вопросы, делал пометки. Тогда Малиновский ещё надеялся, что Теруэль продержится. Не продержался. И за эти два месяца он увидел куда больше, чем за все предыдущие — Альфамбру, разгром, бегство, эвакуацию под огнём.
Он достал из чемодана блокнот — толстый, потрёпанный, исписанный мелким почерком. Записи последних месяцев. Наблюдения, выводы, мысли. Всё, что не вошло в официальные отчёты.
Перелистал несколько страниц.
«12 января. Теруэль. Наши Т-26 горят от немецких 37-мм снарядов. Броня не держит. Нужны новые танки — с наклонной бронёй, с мощной пушкой».
«28 января. Связь. Вчера потеряли роту из-за того, что приказ об отходе не дошёл. Радиостанция вышла из строя от мороза. Посыльный убит. Рота осталась на позициях, когда все уже отошли. Вырезали полностью».
«3 февраля. Немецкая авиация. Работают парами, атакуют с высоты. Наши — по-старому, тройками. Сбивают как уток. Нужно менять тактику».