«7 февраля. Альфамбра. Разгром. Кавалерия прорвала фронт, пехота бежала. Почему? Не было резервов, не было связи, не было управления. Каждый дрался сам за себя».
Малиновский закрыл блокнот. В январе он говорил Сталину о проблемах — общими словами, на основе первых месяцев. Теперь у него были конкретные цифры, конкретные бои, конкретные потери. Не теория — кровь.
Он лёг на кровать, закрыл глаза. Четыре часа до встречи. Нужно отдохнуть.
Но сон не шёл. Перед глазами — лица. Серов, который остался в Испании умирать. Педро, старый механик с печальными глазами. Карлос Ортега, молодой лётчик, сгоревший над Альфамброй. Тысячи других — безымянных, забытых.
Он выжил. Они — нет. Почему он, а не они?
Нет ответа. Война не отвечает на такие вопросы.
18 марта 1938 года, 14:30. Кремль
Кабинет в Кремле оказался другим — не тот, на Ближней даче, где они разговаривали в январе. Длинный стол для совещаний, рабочий стол у окна, книжные шкафы вдоль стен. Портрет Ленина. Карта СССР на стене — огромная, во всю стену.
Сталин стоял у карты, когда Малиновский вошёл. Обернулся, посмотрел — внимательно, оценивающе. Те же жёлто-карие глаза, тот же пристальный взгляд. Но что-то изменилось — или Малиновскому показалось? Больше усталости в лице? Или больше решимости?
— А, полковник. Проходи, садись.
— Здравия желаю, товарищ Сталин.
Малиновский сел за стол для совещаний. Сталин — напротив. Между ними — пустая столешница, только пепельница и стакан с карандашами.
— Как добрался?
— Хорошо, товарищ Сталин. Без происшествий.
— Отдохнул?
— Так точно.
Сталин кивнул. Достал трубку, начал набивать табаком. Не торопился. Малиновский ждал.
— Отчёты твои я получил, — сказал Сталин наконец. — Все, что присылал из Испании. Подробные. Честные. Как и в прошлый раз.
— Старался писать как есть, товарищ Сталин.
— Знаю. Поэтому и вызвал. — Он раскурил трубку, выпустил дым. — В январе мы говорили о Теруэле. О тактике немцев. Ты тогда сказал — город падёт через месяц. Он продержался два. Но всё равно пал.
— Так точно.
— Расскажи, что было после нашего разговора. Альфамбра, эвакуация, «Курск». Своими словами, не по бумажке.
Малиновский помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал.
— Мы проиграли, товарищ Сталин. Не сейчас — проиграли давно, ещё осенью тридцать седьмого. Теруэль был попыткой переломить ход войны. Не получилось.
— Почему? Ты в январе говорил про связь, про резервы. Что-то изменилось?
— Стало хуже, товарищ Сталин. Всё, о чём я тогда говорил, — подтвердилось. Но появилось кое-что новое. — Малиновский подался вперёд. — Я видел конкретные цифры. Из семи танков, с которыми я начинал операцию под Теруэлем, до конца дошли два. Не потому, что немцы — непобедимые. Потому что наши Т-26 горят от немецких тридцатисемимиллиметровок. Броня тонкая, вертикальная — снаряд входит как нож в масло.
— А немецкие танки?
— Тоже не лучше. Pz.I и Pz.II — лёгкие, с тонкой бронёй. Наши сорокапятки их бьют. Но немцы учатся быстро. Я видел новые машины — Pz.III, Pz.IV. Эти — серьёзнее. Броня толще, пушки мощнее.
— Что нужно, чтобы их бить?
— Новые танки, товарищ Сталин. С наклонной бронёй — чтобы снаряды рикошетили. С длинноствольной пушкой — чтобы пробивать их броню на дистанции. И — быстрые, манёвренные.
Сталин кивнул, сделал пометку в блокноте.
— Такой танк уже разрабатывается. Кошкин в Харькове. А-32, потом — А-34.
— Это хорошо, товарищ Сталин. Очень хорошо.
— Дальше. Что с авиацией?
— «Мессершмитты» — лучше наших И-16. Быстрее, выше, сильнее вооружены. Но главное — тактика. Немцы летают парами, атакуют с высоты, не ввязываются в «карусель». Ударил — ушёл — набрал высоту — снова ударил. Наши — по-старому, тройками, в плотном строю. Результат — сбивают как мишени.
— Это мне уже докладывали. Что ещё?
— Связь, товарищ Сталин. — Малиновский подался вперёд. — В январе я говорил — не хватает радиостанций. Теперь скажу точнее. Немцы воюют как единый организм. Танки, пехота, авиация — всё связано, всё координируется. Командир танковой роты вызывает авиаподдержку по радио — через пять минут прилетают «юнкерсы». Командир пехотного батальона видит прорыв — сообщает в штаб, через десять минут туда идут резервы. У них каждый танк — с рацией. Каждый самолёт. Каждый батальон.
— А у нас?
— У нас — флажки и посыльные. — Малиновский не смог скрыть горечь. — Командир танка видит противника — машет флажком ведомым. Которые его не видят, потому что пыль, дым, бой. Командир батальона хочет доложить обстановку — посылает связного, который едет два часа и может не доехать. Радиостанции есть, но мало. И ломаются постоянно.