Всё готово. Осталось только дождаться.
На палубе «Сантая» толпились люди — маленькие фигурки, едва различимые в утренней дымке. Дети. Первая группа — около пятисот испанских детей, вывезенных из-под бомб. Ещё несколько кораблей придут следом.
Сергей знал про эти эвакуации из своей прошлой жизни — читал где-то, краем глаза. Тогда это была просто история, строчка в учебнике. Теперь — реальность. Живые дети на палубе корабля, который он приказал отправить.
Корабль пришвартовался. Загрохотали сходни. И они пошли — один за другим, цепочкой, как муравьи.
Маленькие. Господи, какие же они маленькие.
Сергей смотрел, как они спускаются по трапу. Старшие — лет двенадцать-тринадцать — вели за руки младших. Пятилетние, шестилетние, некоторые совсем крохи. Бледные лица, огромные глаза, дешёвые чемоданчики в руках. На шее у каждого — картонная бирка с номером и именем.
Как скот на продажу, подумал он. И тут же одёрнул себя: нет, как спасённые. Как те, кому повезло.
К нему подошёл человек в штатском — представитель «Международной солидарности», организации, которая занималась эвакуацией.
— Товарищ Сталин, четыреста восемьдесят семь детей. Возраст — от четырёх до пятнадцати лет. Все здоровы, документы в порядке.
— Откуда они?
— В основном из Страны Басков. Бильбао, Сантандер, Хихон. Есть из Астурии, есть из Мадрида. Большинство — сироты или дети родителей, воюющих на фронте.
Сироты. Дети, у которых больше нет дома. Нет мамы, которая уложит спать. Нет отца, который защитит от страшного.
Первые дети уже спустились на причал. Стояли кучками, озирались. Некоторые плакали — тихо, без звука, просто слёзы по щекам. Другие смотрели пустыми глазами, словно уже разучились чувствовать.
Одна девочка — лет семи, с чёрными косичками — вдруг отделилась от группы и подошла к Сергею. Остановилась в двух шагах, подняла голову.
— Señor, — сказала она, — ¿dónde está mi mamá?
Где моя мама.
Сергей присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Девочка смотрела на него без страха — просто ждала ответа.
Последние месяцы он учил испанский — урывками, по ночам, когда оставалось время. Читал донесения из Испании в оригинале, не доверяя переводам. Запоминал слова, фразы, обороты. Не бог весть какой уровень, но для простого разговора — хватало.
— ¿Cómo te llamas? — спросил он. Как тебя зовут?
— María. María García López.
— Tu mamá sabe que estás aquí, María. Ella quería que estuvieras a salvo.
Твоя мама знает, что ты здесь. Она хотела, чтобы ты была в безопасности.
Девочка кивнула. Не поверила — но приняла.
Подбежала воспитательница, охая и извиняясь, увела Марию обратно к группе. Сергей выпрямился.
Жданов смотрел на него с удивлением.
— Не знал, что вы говорите по-испански, товарищ Сталин.
— Учу. Раз уж отправляем людей в Испанию — нужно понимать, что они там видят и слышат.
Размещение заняло весь день.
Детей погрузили в автобусы и повезли в детские дома, подготовленные заранее. Два в Ленинграде, один в пригороде. Здания ремонтировали последний месяц — свежая краска, новая мебель, игрушки.
Сергей проехал с первой группой до ленинградского детского дома на Кировском проспекте. Хотел видеть своими глазами.
Дом оказался старым особняком, перестроенным под нужды детей. Просторные спальни, светлые классы, столовая с длинными столами. На стенах — картинки, вырезанные из журналов: корабли, самолёты, весёлые зверюшки.
Дети входили молча, озирались. Некоторые трогали стены — словно проверяли, настоящие ли. Одна девочка постарше — лет двенадцати — подошла к окну и долго смотрела на улицу. Потом повернулась к воспитательнице:
— ¿Aquí no bombardean?
Здесь не бомбят?
— Нет, — ответила та через переводчика. — Здесь безопасно.
Девочка кивнула. Но глаза остались настороженными.
Директор детского дома — полная женщина с добрым лицом — подошла к Сергею.
— Товарищ Сталин, мы готовы. Персонал укомплектован, есть переводчики с испанского. Врачи будут дежурить круглосуточно первую неделю.
— Питание?
— Усиленное. Многие дети истощены, нужно откармливать.
— Учёба?
— Начнём с русского языка и адаптационных занятий. Через два-три месяца — обычная школьная программа.
Сергей кивнул. Потом спросил:
— Как думаете, они привыкнут?
Директор помолчала.
— Дети привыкают ко всему, товарищ Сталин. Это и хорошо, и страшно. Через год будут говорить по-русски, через два — почти забудут испанский. Но война… — она покачала головой. — Война из них никуда не денется. Будет сниться, будет болеть. Мы можем только смягчить.