Прожектор метался по полю, пытаясь отследить все три группы сразу. Пулемёты били по отвлекающей — та несла условные потери, но продолжала двигаться.
Левая фланговая группа добралась до проволоки. Сапёр — молодой парень с ножницами — резал колючку в темноте, на ощупь. Сергей видел, как он работает — быстро, уверенно, не обращая внимания на грохот вокруг.
Проход готов. Группа скользнула в него, поползла к ДОТу.
Тридцать метров. Двадцать. Десять.
Первый боец добрался до стены, прижался к бетону. Второй — рядом. Огнемётчик приготовил шланг.
— Амбразура! — крикнул командир группы.
Струя огня ударила в прорезь. Даже отсюда, с холма, Сергей видел, как пламя лижет бетон, затекает внутрь. Учебный огнемёт — с уменьшенным зарядом, но картина была ясной.
— ДОТ подавлен! — доложил посредник. — Гарнизон условно уничтожен!
Фёдоров позволил себе улыбку.
— Получилось.
— Потери?
Улыбка погасла.
— Отвлекающая группа — восемь человек из двенадцати. Левый фланг — двое. Итого — десять из двадцати.
Половина. На один ДОТ.
Сергей молчал. Смотрел на поле, где бойцы поднимались с земли, отряхивались, закуривали. Живые — пока. Условно живые.
В настоящем бою половина из них лежала бы мёртвыми в этой карельской траве.
— Нужна другая тактика, — сказал он наконец.
— Какая?
— Пока не знаю. Но такие потери — неприемлемо.
Разбор учений провели в штабном бараке — длинном деревянном строении с картами на стенах и керосиновыми лампами под потолком.
Сергей сидел во главе стола, слушал доклады. Командиры рот и взводов рассказывали, что видели, что делали, что пошло не так. Карбышев записывал, задавал вопросы.
— Главная проблема — координация, — сказал один из комвзводов, молодой лейтенант с перевязанной рукой. Не ранение — ободрался о колючку. — Группы не знали, что происходит у соседей. Отвлекающая могла бы отойти раньше, сохранить людей — но не было сигнала.
— Почему?
— Ракетницы демаскируют. Радиостанций нет. Связные не успевают.
— Дальше.
— Огневая поддержка, — продолжал лейтенант. — Пока штурмовая группа ползла, артиллерия молчала. Боялись накрыть своих.
— Инженерное обеспечение, — добавил Карбышев. — Проволоку резали вручную, под огнём. Нужны удлинённые заряды — бросил в проволоку, взорвал, проход готов. У нас таких нет.
— Почему нет?
— Не разработаны. Не было потребности — никто не думал, что придётся штурмовать укрепления.
Потому что все думали о наступлении. О глубоких операциях, о прорывах в тыл. Никто не думал, что враг может оказаться за бетонными стенами.
А финны — думали. И строили.
— Разработать, — сказал Сергей. — Срок — два месяца. Опытная партия — сюда, на испытания.
— Слушаюсь.
— Что ещё?
Карбышев перебрал бумаги.
— Бетонобойные снаряды. Те, которыми стреляли сегодня — фугасные. Они разрушают земляную насыпь, но бетон почти не берут. Нужны специальные — с замедленным взрывателем, чтобы снаряд успел войти в бетон перед детонацией.
— Такие есть?
— В опытных образцах. На вооружении — нет.
— Сколько нужно?
— На прорыв линии Маннергейма — минимум десять тысяч штук. Сейчас есть около пятисот.
Сергей провёл ладонью по лицу. Цифры не сходились. Времени — полтора года до возможного конфликта. Производство снарядов — процесс долгий, требующий специального оборудования.
— Можно ускорить?
— Можно. Но нужны мощности, сырьё, люди. И решение на самом верху.
— Решение есть. Готовьте докладную — что нужно, сколько, в какие сроки.
Вечером Сергей обошёл полигон пешком.
Солнце садилось, заливая лес красным светом. ДОТы отбрасывали длинные тени — зловещие, угловатые. Пахло порохом, гарью, сосновой смолой.
У одного из укреплений возилась группа бойцов — ремонтировали повреждения после обстрела. Молодые парни, лет по двадцать. Смеялись, переговаривались, травили байки.
Не знали, что через полтора года — может быть — будут штурмовать такие же ДОТы по-настоящему. Не учебными патронами — боевыми.
Из двадцати человек, которые сегодня ползли по полю, — десять будут убиты. Если ничего не изменить.
А штурмовых групп понадобятся сотни.
Сколько из них вернутся?
Сергей остановился у края поля, смотрел на закат. Небо горело — алое, оранжевое, багровое. Красиво и тревожно.
В его истории Зимняя война стоила сто тридцать тысяч убитых. Молодых парней вроде этих — оставшихся в карельских снегах.