— Танки действовали без пехотного прикрытия. Пехота отстала, танки попали под огонь противотанковых орудий.
Сергей слушал, записывал. Каждая ошибка — как удар. Потому что он знал: это не просто учения. Это репетиция реальной войны, которая начнётся через год.
На третий день Мерецков сменил тактику. Вместо фронтальных атак — обходы, охваты. Попытка найти слабое место в обороне.
Лучше — но ненамного.
— Обходящая группа заблудилась в лесу, — докладывал посредник. — Карты неточные, ориентиров нет. Вышли к своим позициям вместо финских.
— Фланговый удар сорван. Дорога через болото оказалась непроходимой для техники. Танки застряли.
— Ночная атака провалилась. Части перемешались в темноте, открыли огонь друг по другу.
К исходу третьего дня — по условиям учений прошла неделя боёв — советские войска продвинулись на три-пять километров. Потери достигли двадцати пяти процентов. Главная полоса обороны — не прорвана.
— Достаточно, — сказал Сергей.
Учения остановились. Командиры застыли над картами, ожидая разбора.
Разбор проходил в том же зале — но теперь вместо фишек и карт на столе лежали папки с отчётами посредников.
Сергей сидел во главе стола. Справа — Шапошников. Слева — Ворошилов, непривычно тихий. Напротив — Мерецков, бледный, напряжённый.
— Кирилл Афанасьевич, — начал Сергей, — каковы итоги?
Мерецков встал.
— Товарищ Сталин, учения выявили ряд недостатков…
— Недостатков? — Сергей не повысил голос, но Мерецков осёкся. — Это вы называете недостатками? Двадцать пять процентов потерь за неделю — и никакого результата?
— Противник оказался сильнее, чем предполагалось…
— Противник — это фишки на карте. Которые двигали ваши же командиры. По вашим же данным о финской армии. Или данные неверны?
Мерецков молчал.
— Я скажу, в чём дело, — продолжил Сергей. — Не в противнике. В нас. В том, как мы воюем.
Он встал, подошёл к карте.
— Первое. Тактика. Вы атаковали укреплённую линию так, будто это чистое поле. Пехота в полный рост, плотными цепями. Пулемётчик в ДОТе за час расстреливает роту. Это — не тактика. Это — убийство собственных солдат.
Мерецков дёрнулся, но промолчал.
— Второе. Взаимодействие. Пехота отдельно, танки отдельно, артиллерия отдельно. Каждый сам за себя. Результат — танки горят без прикрытия, пехота лежит под огнём без поддержки, артиллерия бьёт в молоко.
— Третье. Связь. Штаб теряет управление через два часа боя. Командиры не знают, где их части. Части не знают, что делать. Это не армия — это толпа.
— Четвёртое. Разведка. Карты врут, данные о противнике — устаревшие, о местности — никаких. Вы полезли в лес, не зная, что там. И получили то, что получили.
Сергей вернулся к столу, сел.
— Товарищ Мерецков, я задам вам прямой вопрос. Если завтра — война с Финляндией. Настоящая война, не учения. Вы готовы командовать?
Мерецков побледнел ещё больше.
— Товарищ Сталин, я…
— Честно.
Долгая пауза. Потом Мерецков сказал — тихо, но твёрдо:
— Не готов, товарищ Сталин.
После ухода командиров Сергей остался с Шапошниковым.
— Борис Михайлович, ваше мнение?
Шапошников снял очки, протёр платком.
— Мерецков — не худший, товарищ Сталин. Он честно признал свои ошибки. Это уже немало.
— Но командовать армией в такой войне он не может.
— Не может. Пока — не может. Но может научиться.
— Сколько времени?
— Год. Если учить интенсивно.
Год. До реальной войны с Финляндией — тринадцать месяцев. Если верить памяти — тридцатого ноября тридцать девятого.
— А кто может сейчас?
Шапошников задумался.
— Тимошенко. Жёсткий, волевой, умеет учиться. Штерн — но он на Дальнем Востоке. Тухачевский… — он замялся.
— Тухачевский — теоретик, — сказал Сергей. — Блестящий ум, но на уровне дивизии, максимум корпуса. Армию ему не потянуть.
— Согласен. Тогда — Тимошенко. Или… — Шапошников помедлил, — сам Мерецков. С хорошим штабом, с опытными помощниками. И с жёстким контролем сверху.
— То есть — с вами.