— Посмотри, что ты наделал. — Я растянулся в лодке. — Какой я дряни наглотался.
— Так это не я, это озерная вода виновата…
И сигарный дым, подумал я.
— …и полбутылки пойла, которое ты вылакал еще до двух часов дня. Или сотня бутылок до этого.
— Я не пьяница, — огрызнулся я.
— Хорошо. Я рад, что этот вопрос мы решили. А к самоубийству не склонен?
— А тебе зачем знать?
— Хозяйка гостиницы рассказала мне, что ты проводишь много времени на мосту самоубийц.
— Ерунда.
— Рад это слышать.
Прошло еще несколько мрачных минут.
Наконец он сказал:
— Как видишь, я чужие интересы впереди своих не ставлю, уж можешь быть уверен. Так что это не тебе одолжение, а мне. У нас уже заказ на десяток концертов, а наш француз-виолончелист сбежал в Бельгию, чтобы принести себя в жертву войне. Что ж, его дело, если ему неймется. Ты не первый виолончелист, к которому я обращаюсь, — добавил он. — Ты третий. Это не потому, что я не убежден в твоем безмерном таланте. Только потому, что ты неопытный и неизвестный. В полуотставке… Сколько тебе? В двадцать один год?
Я с ненавистью посмотрел на него.
— Можешь обижаться, если тебе от этого легче. Конечно, это не великое событие ни для тебя, ни для меня, но я слишком беден, чтобы жить без этих турне. Мне заплатили за то, чтобы я сочинил оперу на сюжет «Дон Кихота», но она нигде не ставится. Я не могу вспомнить, когда я в последний раз хорошо спал. — Он оживился. — Но поезда помогут с этим. Они самое лучшее лекарство от бессонницы.
Я слишком устал, говорить не хотелось. В горле скопилась горечь.
— Боишься вляпаться в какую-нибудь историю? — продолжал он. — Не забивай себе голову. Тебе терять нечего. Давай рассуждать так: если бы тебе оставалось жить всего один месяц, решился бы ты на турне с нами?
— Возможно.
— Прекрасно, тогда… — Он показал на знак на берегу: «В ОЗЕРЕ НЕ КУПАТЬСЯ! ОПАСНОСТЬ ЗАРАЖЕНИЯ ХОЛЕРОЙ! ОТДЕЛ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ». — Что касается меня, — хмыкнул он, — то ко мне никакая зараза не пристает. Красная сыпь, если я поем креветок, а кроме этого — ничего.
Всю неделю я готовился погрузиться на поезд и распрощаться со столицей, которая пять лет была моим домом. Аль-Серрас был прав. Терять мне было нечего. Несмотря на мое скептическое отношение к пианисту, несмотря на мои старания казаться равнодушным, я не смог перебороть дрожь от волнения, когда задрожавшая платформа сообщила о приближении поезда.
Несмотря на весь приобретенный в Мадриде цинизм, я верил в возможность того, что, войдя в поезд одним человеком, выйду из него другим.
На этой самой платформе, заполненной людьми и чемоданами, я в первый раз встретился с нашим французским скрипачом. Он едва не сбил меня с ног, оглядываясь на ходу и бормоча что-то в свои тонкие светлые усы. Я протянул ему руку:
— Фелю Деларго.
— Но он обошел меня, повернул и пошел в обратную сторону мимо Аль-Серраса и его пяти огромных чемоданов.
— Ты для него не человек, — объяснил Аль-Серрас. — Ты просто некто с багажом. К счастью, с небольшим, а то у нас его и так много. — Аль-Серрас кивнул на проводника, который вместе со скрипачом руководил погрузкой нашего багажа в поезд. — Он может быть излишне озабоченным, а однажды полностью забыл сонату Франка, которую мы исполняли сотни раз. Но он никогда еще не потерял ничего из нашего багажа. Я тебя познакомлю тебя с нашим скрипачом и главным координатором наших переездов, Луи Готье.
Готье даже не поднял головы, услышав свое имя. Он все еще был занят разговором с проводником. Мимо, звеня колокольчиком, проходил начальник станции.
— Пошли занимать места. Он сядет последним, — продолжал Аль-Серрас, — а потом целый час будет изучать расписание, а затем выходить на каждой остановке и успокаивать наших поклонников.
— Поклонников? Ты это серьезно?
— Я думаю, он в детстве любил играть в железную дорогу, и, если он будет хорошо себя вести, мы разрешим ему прокатиться на паровозе.
В нашем купе Аль-Серрас приобнял меня:
— Я знаю эту страну лучше, чем кто-либо. Нижняя полка тебя устроит?
— Прекрасно.
— Я никогда еще не ездил первым классом. Очарованный, я изучал небольшую гостиную, которую проводник одним поворотом ключа мог превратить в спальню: красный ковер, круглый стол, втиснутый между двумя стульями, и крошечная умывальная раковина в углу. Все было безупречно и элегантно, но ненадолго: пока Аль-Серрас не повесил колбасу на держатель оконной занавески, а в мраморную раковину не положил витую связку чеснока.