Он склонился над журнальным столиком, приблизивши к ней свое лицо, и посмотрел ей в глаза очень серьезно.
— Послушай, Его не могли привезти сюда просто так, из-за мифического растления. Ваш Семенов выдвигает против Него что-то другое. Что было в руках у Семенова? Пачка измаранной бумаги, которую он называет свидетельскими показаниями. Там, среди этих показаний, есть что-то такое, чего мы не знаем. Вот я и пытаюсь понять, что. Ты, например, уверена, что ваши действия нельзя расценить как садизм? Может, вы там ремнями вязали друг друга? У вас в деревне есть видеосалон?
— В Починках есть, — сказала она хмуро. — Я понимаю, о чем вы. Ничего такого не было.
Он думал, все снова раскуривая трубочку.
— Может быть, это как-то связано с моим объяснением, — несмело предположила она. — Ведь у Семенова были не только показания этих людей, но и мое объяснение. Даже целых три варианта.
— Я не забыл. Доберемся и до объяснения.
— Наверно, дело в нем, — сказала она. — Все, что я делала в течение последней недели — начиная с дискотеки — оборачивалось против нас. Оказалось, что я очень глупа и неудачлива.
— Ты…
Ты уникальное созданье, захотелось сказать ему и встать перед ней на колени, поцеловать ее сильные руки, грубоватые от деревенской работы, ее длинные пальцы, достойные драгоценных перстней, и, может быть, в благодарность за бескорыстное движение своей души удостоиться слабой ответной ласки, тусклой тени мистического, непостижимо глубокого, существовавшего между ней и ее Отцом… Как жаль, что это нельзя, подумал он уныло; это только испугало бы ее… и несвоевременно, не до него ей сейчас… а когда он спасет Его — если спасет! — будет тем более не до него…
— Хорошо, — сказал он, подавив минутный порыв, — ты могла бы прямо сейчас, письменно, на листе бумаги, в точности воспроизвести все три варианта своего объяснения?
— Конечно, — улыбнулась она. — Они же совсем короткие… и потом, я обдумывала каждое слово.
Он дал ей бумагу.
— Пиши.
Она писала, радуясь простоте задания. Он сделал себе еще кофе, пыхтел трубочкой и думал о деле.
— Вот.
Он прочитал. Вначале бегло. Потом внимательней. Потом еще внимательней. Потом до него дошло.
— Припомни фразы, в которых Семенов критиковал второй вариант объяснения.
Она посмотрела на текст.
— «По-твоему получается, что такой факт происходил всего один раз. — Так он сказал. — Выходит, что из-за того, что в -21-м году ты осталась без матери, в -9-м году совершился этот единственный факт».
На что я возразила:
«Я не написала, что единственный».
Он не принял такое возражение.
«Что же, — спросила я резким тоном, — мне количество этих раз указать, так?»
«Ясно, что количество ты не считала, — спокойно сказал он. — Напиши, в каком году случился первый».
«Я не помню! — сказала я. — Должна специально придумать?»
«Ничего не нужно придумывать. Пиши правду».
«А если не помню?»
«Так и пиши: не помню, потому что память отшибло…»
«Потому что маленькая была!» — сказала я ему, как дураку.
«Потому что маленькая была, — повторил он с усталым видом, — что угодно, только конкретно».
— Все, — сказала она. — Такой вот был разговор.
— Скажи, а сколько лет этому Семенову?
Она подумала.
— Может быть, сорок? Сорок пять?..
— Долго он участковым?
— Не знаю. Сколько помню себя, всегда он был.
— Ты когда-нибудь говорила с Отцом о своей матери?
Она вздрогнула и вонзила в него острый, настороженный взгляд.
— Понятно, — сказал он. — Ай да Семенов.
Они с минуту посидели молча, думая каждый о своем. Она отходила от шока, вызванного внезапным вопросом; как испуганная улитка, выглядывала осторожно из раковины, спрашивая себя, можно ли дальше и как теперь. Он не сомневался, что угадал, и размышлял о своей странной судьбе и профессии, время от времени сталкивающей его с людьми, к которым его влекло пагубно и необъяснимо.
— Плохо, да? — спросила она наконец, еще не понимая, но уже чувствуя.
— Пожалуй, — отозвался он, — хотя… С чисто профессиональной позиции, тем интереснее дело…
— Вы скажете мне?
— Да. Ты, конечно, не знаешь, возбуждалось ли уголовное дело по факту смерти твоей матери.
— Конечно, не знаю.
— Ага, — он раздумывал, как ей сказать, чтобы она не спряталась в раковину всерьез и надолго.
— Мне правильно кажется, — осторожно помогла она ему, — что это связано с ней? С ее смертью?
— Да.
— Почему только сейчас, через двенадцать лет?