«Разве вы уже не согласовали это со следствием и судом? — удивился я, пройдя по ходу его монолога через ряд самых разнообразных ощущений. — Мне показалось, что я как бы последняя несознательная инстанция».
Он озадаченно посмотрел на меня, пытаясь определить, не издеваюсь ли я над ним случайно.
«Все под контролем. Существует порядок».
Я не совсем понял эту мысль, но задавать дальнейшие вопросы исследовательского толка счел бестактным.
«Какой же срок вы считаете оптимальным?» — задал я немыслимый для адвоката вопрос, возвращаясь в русло фантасмагорического инструктажа.
«Три года общего. Ни больше, ни меньше, поскольку мера пресечения до суда — всего лишь подписка о невыезде. И говори мне «ты», кстати».
«Ты, — послушно повторил я. — Что я должен сказать еще?»
«Ничего, — сказал Виктор Петрович — впрочем, теперь уже, наверно, просто Виктор. — Ты должен не сказать, а сделать».
«О’кей».
«Кратко и дружественно, — оценил он. — Ты, конечно, понимаешь, что приступить к исполнению нужно немедленно».
«Хм».
«Гнойник созрел, — пояснил он несколько выспренне, — и пациент в операционной. Очень благоприятная конъюнктура. Но вдруг ветер переменится. Смотри, опоздаем — Хозяин не простит».
«О’кей», — сказал я опять, с другой интонацией, озадаченный метафорическими изысками своего собеседника.
«Надеюсь, — пробурчал он, как бы в некотором раздражении от моего легкомысленного «о’кей». — Как тебе пятый распределитель?»
«Ничего, — отозвался я. — А что в остальных четырех?»
Он хохотнул.
«Почему ты решил, что их всего пять?»
«Я решил, что меня допустили до самого последнего».
«Обижаешь, — душевно сказал Виктор. — Тебя допустили до нашего. Сделали аванс, как кандидату в команду. Есть у нас доступ и к другим… но не все сразу… погоди, сделаем дело, доберемся и до второго».
«Почему не до первого?»
Он поперхнулся от неожиданности, закашлялся, посмотрел на меня с удивлением и укоризной.
«Ты таких вещей вслух не говори».
«Понял».
«Так-то. Мы все обсудили?»
«Нет, — сказал я, — у меня еще вопрос».
На лице Виктора отразилась некоторая досада.
«Учти, — сказал он, — шкурные вопросы у нас принято решать после дела».
«Обижаешь, — сказал я в точности как он минутой ранее. — Вопрос исключительно общего беспокойства. О брызгах. Где гарантия, что… несмотря на…»
Я многозначительно замялся. Я уже вполне овладел его языком и прочими средствами выражения мысли.
«Есть гарантия», — веско сказал он.
«Поясни».
«Ну… как ты понимаешь, существуют договоренности…»
Он закатил глаза.
«Да ладно, — протянул я, — кажется, что мы поняли друг друга… Какие могут быть секреты, а, Виктор? Среди своих?»
«Все согласовано, — сказал Виктор, понизив голос и тем давая понять, что это уже как бы сверхнормативная доза информации, за которую с меня косвенно причиталось. — Предстоит развод; сверху дали понять, что это будет принято благосклонно…»
Он замялся. Я продолжал смотреть недоверчиво.
«…потому что, — понизил он голос до шепота, — существует кандидатура на замену… родственница очень могущественного лица… с юга… заинтересованного в дружбе с нашим ведомством…»
Он замолчал.
«Даже так…», — прошептал я, как громом пораженный.
«Вплоть до того, — подтвердил Виктор. — Но!»