Темно-зеленый микроавтобус остановился перед воротами, и створки ворот распахнулись. Микроавтобус проехал на территорию и остановился перед тем корпусом, который был ближе всех к проходной. Микроавтобус загораживал собой обзор; она побежала вдоль ограды, туда, где было видно, что происходит между зданием и микроавтобусом; она успела — человек в форме вышел из здания и открыл дверь микроавтобуса, и оттуда появился Отец. Сердце ее билось, кажется, на всю улицу, когда Он, слегка сутулясь, в своей старенькой зимней одежде, препровождаемый человеком в форме, поднимался по нескольким ступенькам. Только бы что-то не сорвалось, думала она. Только бы Его приняли, не отправили бы назад по какому-нибудь непредвиденному обстоятельству. Она должна была дождаться, пока машина уедет. Она заметила, что водитель не заглушил двигатель, и сочла это добрым знаком.
В самом деле, ждать пришлось недолго. Человек в форме вернулся в машину один. Машина тронулась. Она видела, как старичок с ружьем, теперь уже висящим на шее, неспешно раскрыл ворота перед машиной и закрыл за ней. Она запрыгала на своем месте возле ограды и завопила от радости. Проходившая мимо пожилая пара покосилась на нее, а потом на больничные корпуса; обменявшись выразительными взглядами, пара ускорилась насколько могла, но она их не заметила вовсе. Мысль о том, что Отца отвезут в сумасшедший дом, а она, Марина, будет стоять невдалеке и прыгать и вопить от радости из-за этого — такая мысль полгода назад могла бы ее разве что рассмешить; того, кто сказал бы ей такое, вот его-то она бы точно сочла сумасшедшим. Но теперь это факт. Корней добился своего. Она добилась своего; добьется и полной Его свободы, сделает так, чтобы все было по-прежнему, только лучше.
Ей не хотелось уходить. Милая психбольница, думала она так же нежно, как некогда о сизо; она ласкала взглядом грязные, обшарпанные стены. Она могла бы прямо сейчас подойти к проходной и попроситься… назвать старичку свою фамилию, объяснить, что привезли нового больного… «больной» — как это прекрасно звучит, насколько лучше, чем «обвиняемый»… она хотела бы повидать его… наверно, уже Его… А старичок заворчит: нужно вовремя приходить, существует порядок посещений… А она скажет: конечно, дедушка, я знаю… я буду приходить только вовремя, но сейчас один только раз, всего разок, ну пожалуйста… Надо познакомиться со старичком. Ей со всеми нужно здесь познакомиться. Нужно купить старичку папирос в подарок. Нужно…
Нет, оборвала она себя, уловив в себе признаки такой же истерики, какие были у нее в первые дни без Отца. Нужно придти в себя, вот что нужно. А с кем и как здесь знакомиться — это еще вопрос. Кому нести какие подарки. Если она начнет к кому-то подлизываться, то потом, когда она устроится сюда на работу — дочка больного Осташкова! — они поймут, зачем она устроилась; конечно, они и так увидят, что она дочка, но желание позаботиться об Отце вполне нормально и уважаемо; а вот если она перед этим будет подлизываться, то они сразу заподозрят неладное и сделаются опасны. Или не так? О, сколько теперь ей нужно обдумать. Но прежде — успокоиться. Немедленно придти в себя и тогда уже не спеша думать. Главное, что Он здесь… а уж теперь…
Она послала больнице воздушный поцелуй и пошла к остановке автобуса.
Не без труда открыв многочисленные незнакомые замки, она как следует изучила квартиру, в которой предстояло прожить неизвестно сколько. Она увидела что квартира хороша. Особенно ей понравилось наличие телефона. Она подняла трубку и послушала гудок. Это мой гудок, подумала она. Надо же… До сих пор, если ей случалось куда-то звонить, это были чужие, одолженные на пять минут телефоны, и гудки в них тоже были чужие.