— Ну? Дальше!
— Я раздвинула ноги. Легла и раздвинула…
Лицо Ольги помаленьку вытягивалось.
— Ну…
— Он лег сверху на меня и вставил Свой член в мое влагалище. Мы перепихнулись.
— Как-то скучно ты рассказываешь, — заметила Ольга с явным разочарованием. — Как будто это Ленинский зачет, а не рассказ о блядке.
— Ну, если не получается — виновата я, что ли? — огрызнулась Марина. — Не у всех такие литературные способности, как у тебя.
— Значит, нужно их развивать, — строго сказала Ольга. — Иначе ты так и останешься на этом уровне, то есть не сможешь мне ничего рассказать. Да и не только мне… Ты понимаешь, насколько собственное косноязычие обедняет духовную жизнь человека?
— Я все понимаю, — виновато сказала Марина.
— Ладно, — смягчилась Ольга, — продолжаю списывать на твою молодость… Но учти, счет растет.
Марина пристыженно молчала.
— Чтоб у тебя было больше практики, — добавила Ольга, — следовало бы улучшить твои жилищные условия. Как раз сейчас у меня есть такая возможность. Не всегда же тебе пользоваться моим личным ключом…
— Что ты имеешь в виду?
— В больничном общежитии заселяется комната.
— Чем же это лучше училищного?
— Ну, во-первых, — сказала Ольга, — скоро ты закончишь, и тебя все равно оттуда попрут; а во-вторых, комната-то одноместная. Улавливаешь намек?
— Как одноместная? — удивилась Марина. — Разве в общежитиях бывают одноместные комнаты?
— В принципе, конечно, нет; сама этимология слова «общежитие» восстает против такого. Но, видишь ли, это не совсем обычная комната. Раньше в ней располагался особый отдел.
— Отдел чего?
— Не знаю, — ответила Ольга; — если бы я в свое время не уволилась из горкома, то наверняка бы узнала когда-нибудь, а так — не успела узнать. Давай я лучше расскажу тебе то, что знаю. Лет десять назад в этом общежитии было немало подобных комнат с самыми разнообразными названиями. Например: ленкомната, штаб, политпросвет, первый отдел, второй отдел и так далее. Разбираться в их назначении совершенно бессмысленно.
— А кто распоряжался этими комнатами? — спросила Марина.
— Хороший вопрос; уж во всяком случае, не больница и не комендант общежития. Комендант, в отличие от меня, в свое время не поступился принципами. Когда стало понятно, что партия прекращает руководить, фрондирующий главврач — знаешь, что такое фрондирующий?.. — пригласил коменданта и велел перепрофилировать для жилых нужд все до одной комнаты специального назначения. Но комендант отказался.
— Неужели? — поразилась Марина.
— Представь себе… Как пламя, разгорелся конфликт; главврач освободил коменданта от должности, но комендант не подчинился и этому приказу. Тогда главврач решил применить силовое воздействие и притом хитро использовать личный интерес проживающих. Он объявил им, что любой доброволец, занявший любую такую комнату штурмом, может так и остаться там в порядке улучшения жилищных условий.
— И они действительно пошли на штурм?
— А то! — хмыкнула Ольга. — Только комендант оказался тоже не лыком шит: он пустил слух, что здание заминировано, и проживающие, не успев вскрыть ни одну из комнат, вынуждены были выйти на улицу. Тут-то до них и дошло, что комендант их обдурил; но было уже поздно, так как он забаррикадировался внутри и велел никого не пускать, а сам между тем позвонил на телевидение.
— Ну и ну, — поежилась Марина, увлеченная захватывающим повествованием, — но что же потом?
— Конечно, проживающие не были готовы штурмовать целое здание. Вместо этого они захватили сына коменданта. Угрожая его убить, они потребовали впустить их в общежитие, на что комендант, ставя долг перед родиной выше отцовского чувства, ответил гордым отказом.
— И они… — прошептала Марина. — Бедный мальчик!
— Положим, мальчику было лет сорок пять, — успокоила ее Ольга, — но они все равно ничего не успели сделать, потому что в это время приехало телевидение, и возник страшный скандал. В результате главврач вынужден был отступиться и отменить свой приказ, и был найден консенсус, то есть спорные комнаты опечатали.
— Надолго?
— На разные сроки. Отстояв принципы, комендант тем не менее оказался перед моральной проблемой. С одной стороны, он привык подчиняться власти, а с другой стороны, никак не мог поверить в реальность политических перемен. Ведь этот человек даже не был членом партии — просто служил когда-то конвоиром в лагерях! — и, однако же, в его душе разыгралась настоящая драма. Настал момент, когда он под влиянием событий дрогнул и подался; в итоге то, чего от него не могли добиться силой, он сделал по велению собственной души.