Она медленно отошла назад, следя за Его неподвижностью, подняла с пола шлепанцы и возвратилась к Нему. Она встала на колени перед Ним и коснулась рукою Его лодыжки. Он слегка приподнял ногу, и она надвинула на ногу шлепанец. Знай, что я отныне Твоя раба, говорила она каждым своим движением, а Ты отныне — мой Господин.
Он переступил и царственно выдвинул вперед другую ногу. Она получала свое — если это казалось Ему необычной игрой, церемонией, то он был явно увлечен; Он потворствовал ей. Она обула Его вторую ногу, приподняв ее своей ладонью, а потом опустила руки на пол так, что ее большие пальцы легли под Его лодыжки.
Она подняла голову и посмотрела Ему в глаза. Ей нужен был змей. Это было легко — стоило Ему только заметить, что халат у Него распахнут… Ее руки так и оставались прижатыми к Его ногам; она не сделала ни одного лишнего движения. Она просто опустила голову, и ее губы тотчас сомкнулись вокруг Его напрягшейся плоти.
Это было особенное соитие — две неподвижных фигуры в острой, туго натянутой тишине, и только тонкое, точное движение ее языка анимировало, то есть одушевляло застывший мир, наполняя происходящее мистическим, религиозным смыслом. Змей, уходи; сейчас тебе здесь не место. Царь, водворяйся. О Царь! Воздадим славу Тебе и Господину…
Наконец, сладчайшее действо было закончено, а кофейный подносик — унесен. Господин брился, напевая; Марина готовила обед. Она накрыла стол на одну персону и прислуживала Ему, предвосхищая малейшее Его желание. За весь обед они не произнесли ни слова.
А когда Он уехал, исчез вслед за Госпожой, она снова, в который уже раз, поднялась в эту дивную спальню. Она медленно, с наслаждением навела в комнате чистоту. Она сняла с Их супружеского ложа простыню — сильно смятую и еще влажноватую местами, — внимательно осмотрела ее и, скомкав, прижала к своему лицу, и глаза ее стали при этом темны и серьезны.
А потом она бросила простыню на пол и встала напротив высокого зеркала, отразившего ее в полный рост. Она сняла передничек и вытянула руку, держа его в ней двумя длинными пальцами. Она разжала их. Она расстегнула блузку и стряхнула ее с себя, оставаясь в глухом лифчике из плотного полотна. Она распустила «конский хвост» и развернулась всем телом, отчего ее медно-красные волосы волнообразно взлетели в воздух и, сверкая, разлетелись по обнаженным плечам. Она расстегнула юбку, медленно стянула ее через голову и бросила на простыню, и ее темноволосая, не прикрытая трусиками Царевна, отразившись от зеркала, предстала пиздой из-под нижнего пояса над чулками телесного цвета. И все это время ее лицо продолжало быть сосредоточенным и бесстрастным и как будто не имеющим никакого отношения к происходящему.
Оттянув руками верхнюю кромку лифчика, она извлекла наружу свои тяжелые, плотные груди. Она обратила их к зеркалу, поддерживая снизу широко расставленными пальцами левой руки так, что правый сосок оказался между ее ногтями. Она изогнула свой стан, выставляя пизду вперед, как можно ближе к зеркалу. Она широко раздвинула ноги. Пальцами правой, свободной руки она раздвинула складки, прежде укрытые треугольником темных кудрявых волос.
Только сейчас, когда зеркало возвратило ее глазам обнажившийся вид темно-розового рельефа, лицо ее начало искажаться, теряя печать бесстрастия. Ее зрачки и ноздри расширились; она закусила губу и издала короткий стон. Она оторвала руку от груди и обеими руками впилась в набухшие складки, все шире раздвигая их, все больше выгибаясь навстречу зеркалу и жадно пожирая глазами свое отражение, достигшее наконец предначертанных вершин непристойности и бесстыдства.
А потом, обессилев от безумного дня, от долгожданного ритуального оргазма, она без сил опустилась посреди разбросанных тряпок и, привалившись к кровати спиной, долго сидела без движения. И глаза ее, как прежде, были прозрачны и светлы.
Итак, она быстро овладела Им — или отдалась Ему, в зависимости от точки зрения… Но не до конца. Оставалась еще парочка бастионов, которые она припасла напоследок. Госпожи дома не было; Господину пора бы было проснуться; она хлопотала в гостевой, где Он прикорнул накануне, тихонько, но все-таки слышно, нетерпеливо поглядывая на спящего и предвкушая свой грядущий триумф.
Но сон не отпускал Его — не очень-то, видно, приятный. Он метался в постели, стонал, скрежетал зубами; бил кулаками по воздуху; на лбу Его выступил пот. Он бредил на незнакомом ей языке — изрыгал, должно быть, проклятия, вместе с тем будто прося пощады. Она решила вызволить Его. Она с лязгом подняла тяжелую заоконную штору и встала на пути света, между Ним и окном. Вот тогда Он утих, успокоился; сон Его улетел. Она следила, как Его глаза открываются, и одновременно почувствовала, что ее глаза потемнели.