Господина, само собой, не было — Он был на работе. Госпожи, очевидно, тоже не было. Все предыдущие дни, услышав сигнал домофона, Госпожа встречала ее чуть ли не на пороге и коротко общалась с ней, прежде чем снова заняться чем-то своим; а сегодня она не вышла.
И прекрасно. Из-за того, что всегда кто-то был, она еще ни разу не смогла прибраться в квартире как следует, то есть сверху вниз, с учетом закона всемирного тяготения.
Она взяла в руки пластмассовое ведерко, наполненное разноцветными средствами для наведения чистоты, и первым делом поднялась в свое самое любимое место. Всего за несколько дней эта комната обрела историю для нее: здесь она нашла Господина, здесь свершила зеркальный обряд, здесь же открылась Ему и получила все, что требовалось. Она обвела спальню нежным взглядом и вдруг услышала, что душ включен. Как тогда.
Все было как тогда — душ шумел, свет сиял, дверь была открыта. Чей-то негромкий голос плавно лился вместе со звонкими струями, почти неразличимый среди них — голос был женским, голос принадлежал ее Госпоже… нет, кажется, не ей… нет, все-таки… Два там голоса, что ли? Она неслышно приблизилась, заглянула глазком и отпрянула. Снова заглянула и снова отпрянула. То, что она успела разглядеть, было невероятно.
Полупрозрачная створка кабинки для душа, как экран в фантастический мир, открывала взору неподвижный, окруженный туманом, размытый стеклом силуэт. Это был силуэт сидящего восточного божества — четыре ноги и четыре руки, четыре груди и две головы, вот сколько всего было у силуэта. Вода ниспадала, шипела, бурлила, сверкала в стремлении обрисовать силуэт, в тщетной борьбе со стеклом и туманом. Единосущное божество было двухголосным; две сирены, две половинки божества тихо разговаривали между собою, и одна из них была Госпожа, а другую Марина не знала.
Она еще раз заглянула в открытую дверь — и уже не смогла отпрянуть. Это было выше ее сил. Это было чудо; ничего прекрасней она в жизни не видела. Все тело ее защипало, глаза налились слезами, дыхание прервалось; она дрогнула и на несколько мгновений лишилась власти над своим телом, едва не упав, но даже когда эта власть возвратилась, она уже не смогла сделать с собой ничего — смогла лишь тихонько осесть на колени.
Она медленно восстановила дыхание и, загипнотизированная, принялась созерцать. Она успокоилась, соединилась с тончайшим эфиром; не стало ничего, кроме нее и того, что было открыто ее глазам. Мыслей не было; эмоций не было — все это будто пролилось, утекло, увлеченное водными струями. Созерцание захватило ее полностью, и она не могла определять время.
И даже когда божество за стеклом протянуло в ее направлении одну из своих многочисленных рук, и когда достигло этой рукою стекла и переместило его по прямой в пространстве, а потом, трепетное, нервное, напряглось натянутым луком и наставило на нее четыре острых стрелы — она и тогда не смогла отвести от него своего взгляда, сдержанного, неподвижного взгляда потемневших глаз, проникновенного взгляда, в котором по-прежнему не было ни мыслей, ни страстей, ни благодарности, ни вины, ни совести, ни вожделения, ни насмешки.
Книга 3-я. ПЫЛЬ НАД ДОРОГАМИ
Я за время своего советского опыта привык относиться к разным названиям, как к ребячьим шуткам, ведь каждое название — своего рода шутка.
В.И.Ульянов (Ленин)
Из речи на Всероссийском Совещании политпросветов губернских и уездных отделов народного образования 3.XI.20
ПСС (2-е изд., 1928), XXV, 448
Когда Марина опомнилась от наваждения и поняла, что она увидела Госпожу, слившуюся в сокровенном единстве со своею возлюбленной, прошло уже много времени, и немыслимым было ни притворяться, что она ничего не видела или чего-то не поняла, ни улаживать это житейскими способами — например, просить прощения или обещать, что не выдаст секрета. Это было похоже на то, как когда она впервые увидела обнаженного Господина, но было гораздо страшней, потому что теперь любое ее действие прямо вело к катастрофе. Ей только и оставалось что делать вид, будто она по-прежнему находится в состоянии транса, а самой между тем заниматься тем, что она умела хорошо, то есть — обдумывать положение и упорно искать какой-нибудь выход, упущенный ею сначала.