Когда опомнилась Ана, на нее накатила широкая волна самых разнообразных чувств и мыслей. Один из флангов этой волны знаменовался досадой от испорченного утра, продолжаемый стыдом перед ни в чем не виновной молоденькой домработницей, с которой теперь очевидно и несправедливо предстояло расстаться; затем шло опасение огласки и мужнего презрения, затем — внезапное и жгучее желание узнать, что в этот момент испытывают две другие участницы немой сцены; наконец, на другом волновом фланге искристо вспыхивал восторг перед самообладанием всех троих, меж тем как в темных глубинах волны таилась догадка, что никакое это не самообладание, но душевный коллапс, затишье пред бурей; и, завороженная волной, Ана не имела физических сил шевельнуться.
Когда опомнилась Вероника — вероятно, наиболее цельная натура из всех троих — первым и единственным, что она испытала, был нестерпимый страх потерять так недавно и счастливо обретенную возлюбленную. То, что еще вчера было желанно ее милой подруге, что казалось ей приятным наедине, сегодня — после того, как их тайна раскрыта — могло обернуться в Глазках грязным, нелепым, отталкивающим; все тяжелые сомнения начальной минуты их близости вернулись к ней в один миг. А вдруг — еще хуже… вдруг все наоборот? Вдруг она, взбалмошная и веселая, сейчас пригласит эту девушку, русалку, присоединиться к их женской компании… и она будет тайно страдать, деля ее с ней… а затем и бросит ее, уйдет к ней, привлеченная ее новизной и молодостью… Вероника не вынесла мысли о такой перспективе. У нее закружилась голова; обмякнув, как эскимо в жаркий полдень, она сперва тихо, безвольно выскользнула из объятий возлюбленной, а затем опрокинулась на пластмассовый пол с грохотом, многократно усиленным как самой по себе конструкцией душевой кабинки, так и гулкой акустикой ванной комнаты вообще.
Собственно, это было первым, что произошло после долгой, мучительной для всех и весьма театральной паузы. Ситуация немедленно обрела движение и звук. Ана лихорадочно захлопотала над распластавшейся поперек кабинки подругой, пытаясь привести ее в чувство и делая это, надо признать, довольно бестолково; Марина, наоборот, действовала со штатной четкостью профессиональной медсестры. Стремительно вторгшись в прежде запретную зону кабинки, она проверила пульс и зрачки пострадавшей и, убедившись, что опасности нет, кратко скомандовала: «в постель». Вдвоем с Госпожой они подняли бесчувственное тело и не без труда переместили его в постель, смятую, но зато разобранную будто в ожидании именно этой оказии. Марина накрыла пострадавшую одеялом и пошире раскрыла окно, в то время как Госпожа облачилась в купальный халат. За считанные секунды все сделалось приторно надлежащим: дама без чувств — в постели; дама из душа — в халате; домработница-медсестра в передничке оказывает первую помощь.
— Как она? — спросила Госпожа.
— Возможно, ушиб, — сказала Марина и попыталась найти на голове пострадавшей шишку, но так и не нашла. — Во всяком случае, ей нужно полежать… Удачно, — добавила она, — что пол там пластмассовый. Был бы чугунный, тогда бы… а так…
— Боже, — сказала Госпожа по неопределенному поводу. И тут же беспокойно спросила: — А когда она придет в себя?
Марина пожала плечами.
— Можно хоть сейчас… если есть что-нибудь вроде нашатырного спирта… Хотя, — скромно заметила она, — лучше бы ненадолго оставить ее в покое.
— Да… пожалуй… — медленно согласилась Госпожа.
Они посмотрели друг на друга и одновременно улыбнулись — очень-очень слабо, едва-едва, только чтобы дать понять друг другу, что, может быть, ничего страшного не произошло. Чтобы Ана подумала, что — может быть? — с Мариной не обязательно расставаться. А Марина чтобы подумала, что — может быть, змей! — Госпожа подумает именно это. С этим можно будет жить, подумали обе. В конце концов, это ее личная жизнь — ее, Аны, Госпожи; кто такая Марина, чтобы судить ее или вмешиваться? Ничего не случилось, беззвучно сказали они друг другу. Ничего не было? — ну, это не так, это было бы нетерпимой фальшью — ясно, что было, и ясно, что будет, но так же ясно, что это не должно иметь никакого значения ни для Аны, Госпожи, ни для Марины.
Ни для Вероники, которая тем временем приходила в сознание — впрочем, отнюдь не спеша. Несколько минут она продолжала имитировать обморок, пытаясь сделать то же самое, что и Марина незадолго до того, то есть осмыслить ситуацию и найти какой-нибудь выход. Она ничего не слышала и поэтому не могла даже приблизительно предположить, что происходит вокруг. Она не знала, сколько пробыла без сознания. Она ощутила себя в постели и заключила, что стыдно хлопнулась в обморок прямо в душе; под силу ли Зайке было ее перенести? Без сомнения, ей помогла та, русалка. Боже… какой позор… Что было потом? Почему не слышно звуков? Может быть, Зайка уже выгнала русалку из дома? А что, если они — ее возлюбленная с наглой русалкой — просто бросили ее, как ненужный хлам? если, захваченные всплеском эмоций, они уже уединились где-нибудь в комнате для гостей? Она боялась открыть глаза — боялась потерять возможность недолгого размышления… или, может быть, увидеть на талии своей возлюбленной русалкину руку…