— До встречи, господа.
Вероятно, требовалось поклониться. Она не знала, насколько это было бы уместно; она никогда в жизни не кланялась и не умела этого делать. Если здесь приняты поклоны, подумалось ей, меня должны научить; а пока что, наверно, стоит просто легонько склонить голову, как это делают мужчины.
Она так и сделала. Охрана обступила ее и повела на выход, и на этот раз они шли по-другому. Она выбралась из подземелья через другую дверь и оказалась на другой линии, в другом переходе; торопясь, она нашла таксофон и позвонила Котику, чтобы переназначить встречу… но телефон Котика уже не отвечал.
— Что ж, мальчики, — сказала Сандра, попивая пивко на надувном матрасе, в то время как Сид с Вальдом, завершив свой рассказ, по-прежнему прохлаждались в воде рядышком, — не то чтобы вы поразили меня своей мужской силой… особенно ты, дорогой, — ласково улыбнулась она Сиду, который при этих ее словах густо покраснел, — но не огорчайтесь! для меня это не самое важное. Уж я-то свое получу от любого, лишь бы в воде… в конце концов, вставлять многие хороши, а вот наплести столько небылиц за полчасика — это мало кто сможет. Сказать по правде, я здесь со скуки уже чуть было не последовала за своей бабушкой — царство ей небесное! Работай «Королевская Дорога Недвижимость» хоть немножко лучше, и духу бы моего здесь не было. А что еще делать, если дом, доставшийся по наследству, не продается в течение полутора лет? Приходится самой заниматься… Не желаете ли купить, кстати? Недорого бы отдала…
Воздухоплаватели промолчали.
— Вижу, не желаете, — вздохнула Сандра. — Ну и правильно. На фиг европейцам дом в этой глуши?
— Так ты все-таки поверила, что мы европейцы?
— Конечно, ведь я и сама европейка. Я сразу поняла, что по крайней мере в этом вы мне не врете, потому что американцы ничего такого не могут; они только в своих говенных фильмах хороши. Знали бы вы, как они меня достали за эти три месяца!
— А откуда ты, Сандра? — спросил Вальд.
— Из Норвегии. И я вовсе никакая не Сандра; по-настоящему меня зовут Сьёкье, вот так.
— Сьёкье, — задумчиво повторил Вальд. — Мне кажется, это не норвежское имя.
— Ты прав, это имя голландское; так назвали меня в честь Сьёкье Дийкстры, знаменитой чемпионки по фигурному катанию. Мои родители — фанаты этого спорта; уж больно им хотелось, чтобы я вернула Норвегии былую славу… такую же, как когда-то добыла Соня Хени — кстати, еще более знаменитая.
— В таком случае, — спросил Вальд, — почему тебя не назвали Соней?
— А потому что к тому времени, как я родилась, Соней уже звали мою старшую сестру.
— Вот как! И никто из вас не добился успехов?
— В спорте — нет; впрочем, Соня до сих пор упорно тренируется. Я же предала фигурное катание еще в детстве. Это было ранней весной; лед на родимом фьорде растаял в то самое время, когда мы с моим другом Ингваром выписывали по нему кренделя на коньках. В одно мгновение мы оказались в воде… конечно, вначале покатились со смеху… а потом, разгоряченные, давай шалить да резвиться, кувыркаться да барахтаться. Ах, как здорово было! В один и тот же день я потеряла невинность, а взамен обрела любовь ко всем водным видам спорта — прыжкам с трамплина в особенности.
— Ух ты! — сказал Вальд с восхищением.
— Но зачем, — спросил Сид, — тебе потребовалось называть себя Сандрой?
— Затем, — ответила Сьёкье, — что мое настоящее имя американцам не выговорить ни за что; возникает психологическая напряженность, а это уменьшает шансы продать дом, и без того не слишком высокие.
Она помолчала и задумчиво добавила:
— Если бы в свое время дядя Пер не попер бабушку за собою в Америку, а потом не выпер из Нью-Йорка да и не запер в этой дыре… Представляю, как она скучала тут, бедненькая. Она была такой жизнелюбкой, совсем как я! Хотите посмотреть на ее фотографию?
Воздухоплаватели переглянулись, не очень-то уверенные, что хотят идти в дом. Сьёкье поняла их молчание как знак согласия. Она взяла в руки свой кулон и, не снимая его с шеи, бережно поднесла ближе к глазам воздухоплавателей. Три головы соприкоснулись. Сьёкье нажала на кнопочку сбоку, и кулон раскрылся; взорам явилась маленькая фотография — Сьёкье лет через двадцать.
— Какая красивая, — сказал Сид.
— Да уж, — сказала Сьёкье, закрывая кулон, — и вообще она была чудесным человеком; ее уважала даже эта старая сплетница Эбигайль.