Какое-то время назад в мою жизнь вошла девочка, моя коллега — назову ее Машей… как и ты, я не хочу описывать ни работу свою, ни наши служебные отношения — просто она стала мне близка. Мы стали подругами. У меня много так называемых подруг (я человек общительный), но она быстро стала едва ли не самой близкой. Мы хорошо понимаем друг друга; мне всегда хорошо и легко с ней вдвоем… и ей, надеюсь, тоже.
Я рассказала Маше историю своей жизни. Ну, не всю… только часть… то интимное, что знаешь ты, не знает больше никто; однако из-за того, что мы с тобой сами ограничили круг наших тем, многое у нас остается за кадром, даже несмотря на то самое расширение границ, о котором ты мне писал и которое мы еще не обсуждали. (Я напишу об этом в следующий раз.) Вот о таких не обсуждаемых нами вещах я и рассказывала Маше. Если соединить то, что я писала тебе, с тем, что я рассказывала ей — наверно, больше от меня ничего и не останется.
Но это все неважно; это просто чтобы ты понял, что из всех людей (кроме тебя) эта девочка сделалась самым близким мне человеком. И вот однажды я задумалась. Чтобы быть совершенно честной, я должна сказать тебе, в каких обстоятельствах я задумалась. Я только-только трахнулась с человеком, которого не любила. Мне по-всякому приходилось трахаться — в том числе и по необходимости, с теми, кого не только не любила, но кто был мне прямо-таки отвратителен. Не хочу об этом; жизненные обстоятельства бывают разными. Тот человек, о котором я пишу сейчас, не был мне отвратителен, я сама пошла с ним, но не из-за влечения именно к нему, а просто потому, что давно не трахалась. Теперь бы я сказала, что он был для меня все равно что резиновый хуй. Только это было бы тоже не совсем правильно — резиновые хуи тоже, как выяснилось, бывают разные… ну, ты понимаешь: я не имею в виду Ипполита. И даже того двухголового, который мне вначале понравился, а потом исчез из продажи.
Так вот, трахнулась я с этим говорящим, двуногим хуйком… кончила или нет, не так важно… а потом он стал выполнять свою речевую функцию. Этот момент меня всегда раздражает. Даже больше, чем всякие подготовительные брачные ритуалы. Почему-то они (мужики; ты не в счет) считают, что если удалось снять и даже вставить, значит, нужно общаться. Без этого будто как-то не так. Причем большинство думает, что это нам, бабам, нужно. Никому даже в голову не приходит, что полным-полно баб, которым если от них что-то и нужно, то в точности то же, что и им от нас, и ничего более.
Ну, значит, начинает он красиво пиздеть, а я тем временем думаю — почему так? Ведь пиздеж его мне и на фиг не нужен; а вот с кем бы я охотней всего сейчас пообщалась, так это с ней, с Машенькой. Ты теперь понимаешь, почему я боялась тебе писать? Ты мог обидеться, почему я подумала о Маше, а не о тебе. Но теперь я уже не боюсь; я вижу, что мы хорошо научились разделять. Как ты бы сказал — Богу Богово, кесарю кесарево.
Возвращаюсь к той ночи: мысль о Машеньке в первый момент меня слегка испугала. Я никогда не испытывала влечения к женщинам. Я не понимаю этого и никогда не хотела понять. И если я уважаю это, то как бы со стороны… а честно сказать, я никогда и не уважала этого. Как ту же наркоманию, например… или как какой-нибудь спиритизм. Ну, занимаются люди… ну и что? Просто глупость. Насчет этого у меня всегда была очень традиционная, консервативная, здоровая натура; даже в секс-шопе, при всем тамошнем разнообразии, видишь что я купила? Шучу.
Но получи же пока часть моего письма.
Продолжаю. Подумав в постели о Маше, я слегка испугалась и попыталась избавиться от этой мысли с помощью все того же говорящего хуйка, который лежал рядом со мною и продолжал молоть всякую чушь. Ну и что, подумала я. Вокруг нас в жизни чуши немерено. С этой мыслью я стала его слушать, кивать головой, спорить и так далее — в общем, поддерживать разговор. Но ровно через пару минут я устала от этого дурацкого разговора и опять подумала о Маше, даже с большим желанием. Тогда я разозлилась на нас обоих — на говорящего и в особенности на себя — и побыстрей выгнала его, чтобы избавиться от соблазна. И сон ко мне не шел до утра.
Наутро я появилась на работе подурневшая, злая, и даже как-то слегка испугалась, увидевши Машу. Вдобавок она была такая свеженькая, аккуратная, как всегда… В общем, я поступила нехорошо: я накричала на нее (она подчинена мне по службе) и удалила из кабинета, а затем, хотя несправедливость моего поступка была очевидна, еще и минут пять продолжала злиться на нее и искать себе все новых оправданий. Потом я заплакала. Я плачу не так уж часто (жизнь закалила меня), но тут я ощутила свое бессилие. Но я не могла обсуждать с ней эту тему. Слово — не воробей; я боялась теперь уж себя. Вначале я сама должна была в себе разобраться.