Еще виток: Гонсалес в наручниках, черт бы его побрал… Еще: хватающий за душу ночной перелет на шаре. Сид вместо страуса локтем к локтю — виртуоз, повелитель воздушных потоков… о, Сид! Еще: добровольное признание в незаконной депортации страуса… Да уж. Наподписывал… а что делать? Против лома нет приема. Как же, однако, быть с пограничником?
Может, я идиот, подумал Вальд. Что может быть проще? Подойду к нему и начну говорить по-испански. В смысле, по-английски (по-испански-то я не могу). Да погромче, да понастойчивей! это мы умеем… Спросит документы — закричу еще громче… не вздумаю ничего показать… Конечно, идиот — только идиоту придет такое в голову… Солнце… двадцать пятое шоссе… Хотя Сид и изнасиловал «круизёр» — принял, должно быть, за нагревательную установку… да и черт с ним, с «круизёром»; денег теперь вдосталь и на бронированный «мерседес»…
Уже объявили снижение; уже и Гонсалес проснулся, посмотрел в иллюминатор и выдал по обыкновению несколько высокопарных фраз; уже прогремело шасси под ногами, и колеса коснулись бетонной полосы — а Вальд так еще и не решил своей главной задачи, и чем ближе подходил критический момент, тем хуже становилось его настроение. Вот самолет вырулил куда положено… вот распахнулась герметическая дверь… Рядом с невразумительно бормочущим Гонсалесом, посреди отягощенной поклажей толпы, Вальд налегке шел по полутемной аэропортовской анфиладе и до последнего момента понятия не имел, что же он сделает — до того, пока его навостренный приключением взор не выхватил из окружающего пространства нечто спасительное. Оп-па!
Он не мог бы сразу сказать, что случилось. Такое он впервые заметил за собой еще в школьные годы. Он читал книги быстро, не вдумываясь в отдельные слова и постигая смысл фраз в целом, и в какой-то момент ему начинало казаться, что в тексте что-то не так. Он начинал вчитываться во фразы более внимательно и обязательно находил опечатку… то же произошло и сейчас. Мозг среагировал автоматически — на что же именно? Он возвратился взглядом в коридор, откуда только что вышел — нет еще; медленно осмотрел холл… кажется, горячее… пьяный валяется? нет, не это… вот оно! Ну конечно. Полуоткрытая дверь, одна из тех дверей непонятного назначения, что не предназначены для посторонних… дверь, ведущая неизвестно куда… Именно через такие двери проходят в триллерах, чтобы проникнуть, похитить, убить. Чем он хуже?
Вальд остановился и ухватил Гонсалеса за ворот.
— Эй, Гонсалес, — сказал он внятным и тихим голосом, — я с тобой не летел. Ты понял меня?
— Да, — сказал ошеломленный Гонсалес.
— Вот это положи к себе в чемодан, — Вальд сунул в руки Гонсалесу пару продолговатых конвертов. — Сейчас я исчезну, и мы можем встретиться на каком-нибудь опознании. На этот случай — я по-прежнему твой директор и все такое, но я просто приехал в Шереметьево тебя встречать. Из Москвы приехал, из офисины. Все ясно?
— Да.
— Повтори.
— Сеньор не летел со мной. Сеньор просто приехал меня встречать. Но почему сеньор не прислал вместо себя водителя?
— Не твое дело. Хотел сделать сюрприз. И не вздумай покидать аэропорт, пока не увидишься со мной, понял?
— Теперь понял окончательно, — сказал Гонсалес.
— Ну, то-то же.
И Вальд скрылся за полуоткрытой дверью.
Он шел куда глаза глядят. Он дергал наудачу какие-то еще двери и открывал некоторые из них, спускался по ступеням при свете редких слабых лампочек, пересекал трубы, затем поднимался по другим ступеням, пару раз проходил мимо каких-то людей, делавших непонятно что и косившихся на него с подозрением — и, видно, мог бы таким образом даже выбраться наружу. Но это было бы уж слишком большой удачей. Свет карманного фонарика ударил сзади в полутьме, высветил четкую Вальдову тень на ящиках с неведомым содержимым, и Вальд инстинктивно зажмурился. В тишине щелкнул затвор. Раздался злой лай большущей собаки.