Лопухнулся? Что об этом сейчас. Пожалуй, нет, не так уж и лопухнулся. Не подложили бы тетку — ну, в лес бы уволокли… как бедного Фила… Просто так-то оно вроде изящнее. Да и надежнее. Можно сказать, повезло, ухмыльнулся Вальд. Фила в багажник, Филу по печени и в холодную яму, а мне — такую задницу! правда, с прыщиком… но нет худа без добра: усовестившись, обручился с любимой женщиной. Какой анекдот! Какое богохульство…
Вальд закрыл дверцу ампир, распорядился не беспокоить его в течение двух часов и сосредоточенно приступил к молитве.
— Сьё, это я.
— Вальд.
— Сьё, у тебя все в порядке?
— Да… а почему ты спрашиваешь?
— Просто так.
— Нет, не просто так.
— Что, у меня голос не такой? Я только что молился.
— Хм.
— Знаешь, я читал про Норвегию в Интернете. Столько всего накопал… Я сейчас уже не такой темный, как в прошлый наш разговор. Я даже догадался, как читается одна буковка… перечеркнутое «о»…
— Вальд, не заговаривай мне зубы.
— А что, у норвежцев тоже есть такая пословица?
— Что случилось?
— Пока ничего.
— Врешь.
— Нет, не вру!
Наступила длинная пауза.
— Слушай, — сказал Вальд, — у меня тут всякие мелкие доделки… недоделки…
— Кажется, теплее. Свадьба откладывается, да?
— Вот так я и знал, что ты это скажешь! — вспылил Вальд. — Потому и не хотел… Сьё, я не Казанова, понимаешь? И я не дитя. Я принял решение, понимаешь ты это?
— Да.
— Ты плачешь?
— Нет.
— Врешь. Плачешь.
— Нет… не вру…
— Я не могу сейчас долго разговаривать.
— Да.
— Успокойся, милая. Успокойся, прошу… Сьё, а Сид не прилетал?
— Нет.
— Сьё, уезжала бы ты побыстрее в Норвегию.
— Вальд, ты так говоришь, что я боюсь.
— Бояться не надо… но уезжай.
— Я уеду.
— Я… я позвоню.
— Да.
— Целую тебя.
— Целую тебя, Вальд.
За увитой плющом стеной средневековой кладки звучала негромкая музыка, благоухало цветами и высокой кулинарией. Круглые столы, освещенные настоящими свечами, ломились от еды и питья. Человек сто, не меньше, с бокалами в руках прогуливались между столами, ожидая, очевидно, начала трапезы. Мужчины были в смокингах. Дамы были в вечерних туалетах.
Самый взыскательный критик диву дался бы от разнообразия этих туалетов и их изысканности. Одни из них были подчеркнуто элегантны, другие — невероятно смелы. Изощренности силуэтов разных эпох соответствовали ткани: тяжелый бархат соседствовал со страусиным пером и легчайшим топом из газа, клишированный шифон — с пластичным джерси и затейливой органзой; льняной драп и строгая тафта будто спорили с эфиальтово-белым кашемиром, сделанным из шерсти дикого азиатского козла, а дальше шло и совсем экзотическое — драпировки из парашютного шелка, крученые нити с блестками, и конский волос цвета консоме, и крашенная кизиловым соком кожа пресмыкающихся. Роскоши материалов соответствовала оригинальность принадлежностей — шляп, сумочек, вееров и зонтов, не говоря уже об удивительных украшениях, о которых бессилен рассказать язык слов; гамма обуви простиралась от нативных сапог с варяжским узором до совершенных конструкций дома Массаро.
Первоначально Марина собиралась явиться на этот прием — как и все предшествующие — в сопровождении одних лишь Аны и Вовочки. Однако этот прием, в отличие от тех, был столь высокого уровня, что идти в сопровождении лишь одной дамы показалось ей неприличным. С другой стороны, Вероника уже давно упрашивала хоть разок взять ее с собой, мотивируя это необходимостью повышения квалификации… в общем, они были все втроем, плюс тот же всенепременный Вовочка. Он был одет стандартно, то есть в строгий черный костюм; туалеты же троих дам создавали своеобразный ансамбль с определенной внутренней философией.
Выполняя требование Марины, чтобы их компания выглядела прилично, но не бросалась в глаза, Вероника надыбала этот ансамбль в салоне Диора. Марина, составлявшая центральную фигуру композиции, была одета в темное платье, покрытое золотой пылью; открытую спину компенсировал нежнейший русалочий хвост, а бретельки были связаны в виде эполет и отделаны бусинами. На более строгое платье Аны, скроенное по косой, был наброшен плащ с золотой фальшь-драпировкой рококо и удобным остроконечным капюшоном; наконец, Вероника, во всем будто противореча наряду Аны, была облачена в длинное облегающее платье с вышивкой в виде лесной зелени и бронзового дождя. Для глаз любого взыскательного знатока три грации символизировали идею сюрреалистического откровения, развивающуюся сообразно возрасту каждой из них, то есть от Аны к Веронике и затем к Марине; однако для них самих в этом ансамбле скрывался второй, потаенный смысл — воспоминание о тех временах, когда Марина была лишь русалкой, а Вероника и Ана, столь единые внутренне, вели по ее поводу ожесточенные споры.