После этого случая я уже в рот – никому. Нормальным в том числе – я же не только с одними психичками баловался… Слишком большое потрясение пережил. Понимаешь теперь, почему я?.. Ну прикинь: падает, первый раз в жизни, а тут ты еще – мол, минетчица. Одно к одному. Вот я и взъярился.
И вообще не даю даже дотрагиваться. Ведь подстерегали и другие опасности… оторвать сколько раз пытались… риск риском, а такое уже чересчур. Но все же такой беспредел был больше как исключение. Все же в основном стоило рисковать, был от этого кайф. Чего только они не отчебучивали! Одна, например, не подмахивала, а дрожать вульвой начала, крупно так, всеми сфинктерами. Нормальные так не могут. Выжала меня, как тряпку. Два раза кончил не вынимая, представляешь себе? Никогда – тоже вот, ни до, ни после – два раза не получалось. А с другой, наоборот, кончить никак не мог. Две ночи подряд дрючил по нескольку часов, подменился специально… Не кончается, и все тут! Удовольствие есть между тем. Странно, скажи? Под конец просто устал, кулачком это дело исправил… А одной, помню, мало было спермы, так она меня давай уговаривать, чтоб я ей туда поссал.
Сами, кстати, ссались систематически, замучился бельишко менять. Это понятно… недержание здесь у многих… Побочный эффект. Но если я как медбрат на это внимания не обращаю, почему бы должен как мужик? Опять же, об Оле напоминает, о моей любви, что на меня насикала… да и о первой моей женщине, богодулке… Так что для меня зассанные трусы – милое дело. Ну, вонь; а неизвестно еще, чем те же духи лучше… Собаки, к примеру, от духов нос воротят, а зассанные трусы им в кайф. И понятно – природный запах, не какая-то синтетика… Человек, видно, просто тварь такая, сама себя испортившая в смысле этих запахов, да и вообще.
Конечно, кроме природных запахов, медикаментами тоже прет – один раствор Синицына чего стоит… но ведь это не только от конкретной п--ды, а вообще от всей больницы, верно? Со временем начинаешь их просто не замечать. От меня, например, сейчас пахнет конкретно… а я как-то даже… А от тебя? Пахнет или нет – ты сама как чувствуешь?
При своих последних словах Этот наклонился и стал обнюхивать Марину – ее одежду, руки, волосы – и она подумала, что это удобный момент прервать его рассказ.
– Я привыкла к этим запахам, как и ты, – сказала она. – Ничего особенного не чувствую… вот только мне кажется, ночь уже наступила.
Этот посмотрел на часы.
– Да. Заговорился я что-то…
– Я хотела бы, чтобы ты отвел нас с Отцом в кабинет. Пока мы будем там, ты… ты знаешь, что нужно делать.
– Хорошо. Пойду посмотрю.
Он ушел. Очень быстро вернулся.
– Все путем. Пошли.
Они завернули за угол коридора; дверь кабинетика была уже открыта. Здесь было тепло. Тусклый отблеск уличных фонарей, проникающий через верхнюю, не закрашенную часть окна, был единственным источником освещения. Одна из двух коек была в беспорядке.
– Перестелешь, – сказал Этот, – белье в шкафу… И жди. Свет не включай. Запру снаружи.
Он опять ушел. Она перестелила койку, села на нее и стала ждать. Хорошее освещение. Тоже – для синяков… Она подошла к окну, посмотрела глазком сквозь срыв краски посреди буквы «Х», помечтала о вагонном окошке.
Наконец-то – шаги в коридоре, лязг замка.
Отец.
– Все, – сказал Этот, – теперь запрись изнутри и ключ поверни набок. Если кто и дернет – значит, нельзя. Поняла? Ничего не бойся. Свет не включай. Я приду… э-э… часа в три устроит?
– Да. – Отец рядом, и они сейчас останутся одни. Ноги ее слабели; она почти теряла сознание.
Этот что-то почуял в ее голосе, скроил озабоченную рожу, попытался при свете, идущем из коридора, рассмотреть ее лицо – не худо ли тебе, девка? – но, видно, решил, что показалось, отступил в коридор.
– Значит, в три. Постучу вот так…
Она еще оказалась в силах бесшумно закрыть дверь и освободиться от части одежды. Бесшумно – только одна пружинка скрипнула – сесть на койку и притянуть к себе Его, до сих пор стоящего недоуменно. Сбросить с себя оставшуюся часть одежды, самую докучную. Залезть под Его халат. И даже успеть получить короткое острое наслаждение от Царя, коснувшегося ее рук, губ, всего, от молнии ощущений, ударившей по ее размякшему, жаждущему ласки телу.