Да, все было сделано днем хорошо, ничего не забыто; в общежитии знали об ее предстоящем отсутствии; она написала соответствующее заявление и попросила передать его в учебную часть; даже уложенные чемоданы, чтоб не создавать хлопот, были уже перевезены на вокзал и уложены в автоматическую камеру хранения. И теперь, в ожидании назначенного времени, Марина и ее верный пособник сидели в кладовке и лениво перебрасывались малозначительными словами, как хоккеисты в раздевалке, в перерыве перед последним периодом почти уже выигранного матча.
– А рассказала бы ты о себе, – попросил неожиданно Этот. – Напоследок. Хоть чуть-чуть… А то как же – все обо мне да обо мне.
Она, слегка пьяненькая, усмехнулась.
– Это твоя идея была – рассказывать…
– Значит, не будешь?
Он понурился. Потом опять вскинул голову – с некой обидой, с вызовом даже.
– Ну конечно… Ты хорошая – я плохой… Ты меня, небось, только из-за дела и слушала…
Она испытала легкую неловкость.
– Слушай, – мягко сказала она и положила руку ему на колено, – так нормально все складывалось до сих пор… Ну зачем это портить? Расстанемся как друзья!
– А может, я не такой и плохой… Может…
Он закурил.
– Я, конечно, не знаю, что ты обо мне думаешь… Может, ты только делала вид, что слушала и вроде как понимала, а на самом деле думала – и всегда будешь думать – псих, чудовище?
– Нет, – сказала она.
– Верю… хотел бы верить… но, – он сокрушенно пожал плечами, – этого мне никогда не узнать… Еще одна тайна жизни, – он кривовато улыбнулся. – До сих пор две тайны было передо мной: трахалась ли Оля с кем-то, кроме меня – это раз, а если нет, то почему она тогда покраснела. Это два. Обе тайны про Олю. А теперь еще и третья, про тебя – что ты обо мне думаешь.
– Это так важно?
– Для меня – да.
– Ничего плохого я о тебе не думаю.
Он вздохнул.
– Знаешь… даже если ты и думаешь плохо – как же, глумился… пациенток топтал… то я тебе на это скажу вот что. Напоследочек. Все наши препараты, все назначения – полная х--ня. Никого они тут не вылечили и не вылечат никогда, а если кому-то и лучше стало, то еще неизвестно, что бы без такого лечения. Может, мой член для этих баб полезней цистерны дроперидола. От них-то, конечно, в койке можно было ожидать всякого, но я – сам по себе – драл их как самых обычных баб, таких же, как…
Он смешался.
– Как я, – подсказала она, – ну, если бы…
– В общем, да. Ты меня понимаешь. Драл их, короче, просто как мужик… проявляя к ним, может, больше человечности, чем вся наша здравоохрана…
Он помолчал и сказал с еще большим вызовом:
– Какой-нибудь очень культурный доктор Фрейд, небось, задал бы мне каверзный вопросик: «А ты, Вася, самих этих бедных женщин спросил? Разве это человечно – топтать беззащитных и, может, даже не понимающих, что происходит? Разве это, Васятка, не преступление против личности?» И вижу я по твоему лицу, что и ты сама… из женской солидарности, что ли… тоже не прочь бы задать мне такой вопрос…
– Не прочь, – подтвердила она, – только не из солидарности – просто из интереса… И что бы ты сказал?
– Сказал бы… мог бы сказать, – он подчеркнул это «мог бы», – вот что. Некоторые из тех беззащитных сами просят, да еще как… а другие – если не просят, то не факт, что не хотят. Жрать-то им всем дают, не спрашивают – хочешь, нет? Потому что жрать – природная человеческая необходимость. А трахаться – нет, значит?
Он вопросительно посмотрел на нее, как бы ожидая реакции, встречного аргумента. Но она молчала. Она уже угадала, что он скажет сейчас.
– Да, – тряхнул он головой, – мог бы я так сказать, но скажу по-другому. Личности, что к нам попадают, серьезно повреждены, и лечат их здесь в основном насильственным образом. Умные врачи, уж точно не спрашивая ничего, делают что хотят с этими беззащитными… только я-то даю им приятное и полезное, положенное бабе от мужика, а они, ученые козлы, просто мучают тех же баб изощренно и страшно. Я-то делаю это из чистого естественного удовольствия… а им, садюгам – кроме тоже удовольствия, только уж вовсе кривого – еще и деньги от здравоохраны, и цветочки с шампанским от благодарных родственников… – Он вращательными движениями гасил свой окурок, давил им искорки, разлетевшиеся по блюдцу, язвительно приговаривал, как бы вкручивая этот окурок в воображаемого оппонента: – Так что заткнись, доктор Фрейд. Не знаю, совсем ли я плохой… или нет… но только не тебе меня учить в этом вопросе.