– Как?! Это незаконно, незаконно!
– Да… незаконно… потому и секретная…
– И вы…
Она замолчала, глядя на него с ненавистью и презрением. Корнеевых рук дело, мелькнуло у нее в голове. Подонок… Ей нехватало слов.
– Вы же врач, – нашлась она наконец. – Вы же только что мне сказали, что медицина не может быть орудием… Или вы сексот? Как вы можете?
– Не надо так, девочка, – попросил он, – был бы сексот, вряд ли сказал бы тебе об этом… Ты еще так молода… Ты еще многого не понимаешь.
– Это гадко, – сказала она с отвращением, – я не хочу и не буду этого понимать.
– Что ж… надеюсь, тебе не придется… а мне вот…
– Но сейчас-то, – спросила она, – перед пенсией… и вообще… Сейчас-то – чего вам бояться?
Он молчал.
– Ладно, – горько бросила она, – теперь поняла…
– Стой, – сказал он и сам опять встал, вздохнул глубоко, как перед прыжком в воду, припечатал воздух кулаком и выпалил: – Твоя правда! Пошли они все!
Сел и скомандовал, глядя в никуда:
– Готовить к выписке.
– Правда? – Она обрадовалась, еще не веря тому, что происходит. – Вы серьезно?
– Куда уж серьезней, – невесело усмехнулся он, – оперативку игнорировать… да и главврача… Прежде за это бы… Но ты права, девочка! – я уж, наверно, отбоялся свое…
– И… когда?
– Принеси мне историю болезни, я посмотрю. И не забудь написать заявление… наверное, знаешь как…
– Знаю… А вдруг не успеем? Вы уйдете… а следующий завотделением…
– Успеем, – сказал Григорий Семенович.
И она пошла. Полетела на крыльях.
Она поделилась радостью с Этим. Он, простая душа, слегка опечалился, что она уедет, но в общем был явно рад за нее. Больше не с кем было делиться – а Ему скажу ночью, решила она; теперь уж можно – и нужно – сказать заранее, чтобы не получилось опять как тогда.
Но Он сказал ей первый. Тоже не стал говорить в коридорах, дождался свидания, как и она… Они спустились, легли, приласкали друг друга, а потом, когда она уже собиралась сказать, предвкушая свое торжество, Он привстал на локте, заглянул ей в лицо, насколько позволяло заоконное освещение, и непонятным тоном сказал:
– Меня собрались выписывать – знаешь?
– Знаю, – сказала она. – Батюшка!
– Да?
– Какое счастье!
Он, кажется, не разделял ее радости.
– Опять твоих рук дело?
– Батюшка! – возмущенно сказала она. – Что такое Ты говоришь! Ты же когда-нибудь должен поправиться? Ведь выписывают других!
– Что мне до других, – обронил Он, и они долго молчали. Вся ее радость исчезла неизвестно куда; она с тревогой думала, что будет делать, если Он откажется покинуть больницу.
Потом Он сказал:
– Когда Я уйду, найдешь себе Господина.
Она поморщилась в полутьме.
– Батюшка, я говорила Тебе, что мы уйдем вместе.
– Как знать, – сказал Он, – как знать.
– Эй, – подозрительно осведомилась она, – о чем ты это? Что Ты такое еще придумал? Опять как-нибудь наказать меня решил?
– Дать Завет, – сказал Отец, – это не наказание.
– Дурной у нас, Батюшка, разговор, – сказала она с упреком. – Вначале бы уехали… а уж потом насчет какого-то там Господина… Неужели Ты не можешь по-простому? Ну что Ты за человек такой?
– Грубишь, дочь.
– Просто всякому разговору свое время…
– Время пришло.
– Хорошо, – с досадой согласилась она. – Говори, что хотел… Найти Господина. Зачем?
– Чтоб Меня заменил.
– Глупости какие-то. Кто это и когда Тебя заменит? А главное, зачем?
– Затем, что ты не сможешь без Него.
Теперь чем-то тревожным повеяло от Его слов, тревожным и властно влекущим одновременно. Отец-бог говорил с ней. Она вздрогнула, затрепетала, приподнялась над Ним, вгляделась в Его слабо поблескивающие глаза.
– Как отличить Господина?
– Это Царь, не возвращающийся вослед за уползающим змеем, но победно изгоняющий оного.
– Дальше.
– Все.
Она перевела дух.
– Ну, тогда это просто.
Отец улыбнулся.
– Как сказать…
Ей вдруг стало сладко. Отец-бог слишком долго жил только в ее воображении; нежданно-негаданно Он возник наяву и слился с Отцом-человеком. Отец стал един. Она почувствовала, что это ненадолго, и попыталась удержать если не единство Отца, то хотя бы полузабытое ощущение чистого, ничем не подпорченного сладкого часа.
В ту же ночь Он повесился на оконной решетке. Отец-человек давно собирался уйти; он, наверно, давно к этому готовился, то ли раскаиваясь в смертном грехе, то ли считая свою миссию завершенной, а дальнейшее существование – бессмысленным; он так и вел себя, будто не желая никого отягощать и напоказ выставляя свою ненужность. Узнав о случившемся, она пригорюнилась, тихо поплакала в уголке; видно, и она была уже готова, простилась с ним – с человеком, с пациентом психиатрической клиники – раньше, чем это произошло… возможно, с момента Его раздвоения… Она даже немножко удивилась, как легко перенесла известие; затем пожурила себя за это – и снова удивилась, что ругает себя так вяло и рационально.