Ольга с сомнением покачала головой. Марина, потупившись, пристыженно молчала. Ольга смягчилась; взгляд ее потеплел и выразил понимание.
– Ладно; еще расширишь словарный запас, какие твои годы. Справедливости ради скажу, что в то давнее время нашей любви мы с Васей употребляли именно те отвратительные слова, которые применимы к пошлости или грубости. Но не забывай, что мы были дети. Возможно, мы находили какое-то удовольствие в произнесении ругательных слов; однако, даже если так, то вряд ли это удовольствие было сексуальным – скорее всего, нам просто хотелось казаться взрослей.
– А может быть, – предположила Марина, – вы еще не читали беллетристики, и ваш словарь был ограничен.
– Очень может быть, – согласилась Ольга. – Так что ты хотела узнать?
– …в ответ на его вопрос вы покраснели. Почему?
– Было не так, – сказала Ольга, – твоя информация все же не совсем верна… Он спросил меня – так как я уже взрослая, буду заменять неправильно примененное слово – он спросил: «Ты с кем-то уже была близка, что ли?» – «Нет, – ответила я. – Мне просто рассказывали. Девчонки». И тут же покраснела.
– Вот как…
– Да: вначале ответила, а потом покраснела.
– Почему?
Ольга смутилась.
– Потому что подумала, что сказала неправду, и мне стало совестно.
– То есть, вы все-таки были с кем-то близки?
– Нет; но я уже начала заниматься самоудовлетворением и по наивности полагала это родом измены. И я не хотела его огорчать. И еще – боялась, что если я скажу правду, то он не захочет иметь со мной близости.
– Вы правильно поступили, – заметила Марина, – кто знает, как бы он это воспринял? Но скажите, Ольга… вы упомянули выражение «половой акт»… а разве то, что было у вас с Васей, можно назвать половым актом?
– Конечно. А как же? Классический вестибулярный коитус. Но я не стала рассказывать об этом куратору…
…просто, как он велел, сняла трусы. Он положил меня на стол – если считать, что стол в форме буквы «Т», то на нижний торец вертикальной ножки – и дефлорировал.
Так я соприкоснулась с жестокой действительностью. Проявила, конечно, мужество и дисциплину… Зашла врастопырку в туалет – а туалеты там роскошные! – в зеркало посмотрелась… Вроде ничего. Немножко бледна – но даже как-то слегка интригующе… Напихала в трусы туалетной бумаги и вернулась в банкетный зал.
Боря на меня посмотрел косо – нехорошо, знаешь ли, посмотрел – и бедное мое сердчишко тут екнуло и упало. Вот оно как, думаю. Нет, думаю, не быть тебе, Оля, уже Эскуратовой… Не убереглась ты, Оля, до мужа. И то ладно, что первым был у тебя хотя бы куратор, а не какой-нибудь случайный общественник…
И переводят меня из младших инструкторов сразу в старшие, минуя просто инструктора… Это, соображаю, не случайно; такие вещи – только за особые заслуги, а какие особые в данном случае? Девственность, что же еще. Жаль, правда, что такая заслуга может быть только раз в жизни… не продешевила ли, думаю – кто знает?
Так или иначе, не обделили меня. Сидела бы на месте, не дергалась бы – стала бы, может, кем-то и выше… завсектором, например… или даже отделом… Но с Борей Эскуратовым больше не могла. Тырк, мырк – тепленькими местами что-то никто не разбрасывается… Поищу, думаю, что-нибудь более денежное, раз уж такие дела.
Вот и пошла в официантки. Не состоялась по служебной линии. Почему именно в официантки? Ну… много общего… В работе с документами, например. Кожаные обложки одни и те же – здесь для меню, там для грамот, для бумажек на подпись… Под диктовку пишешь и там и здесь… По рукам даешь одинаково… бутылки пустые выносишь… Такие же проверяющие…
Непросто было устроиться, кстати. Если бы знакомый инструктор из горкома партии не порекомендовал… Но как ты думаешь – должна была я хоть что-нибудь поиметь за свою погибшую мечту и карьеру?
Направили меня к директору ресторана. Захожу.
«Здравствуйте… Я от Николая Петровича…»
«Да-да. Присаживайтесь, пожалуйста».
И молчит. Улыбается противно.
Я начала нервничать.
«Меня зовут Ольга».
«А меня – Анатолий Петрович». – И опять молчит.
Я положила ногу на ногу, чтобы почувствовать себя посвободнее. У него при этом глаза аж загорелись.
Фигу тебе, думаю. Вот вначале оформишь меня, а там видно будет.