– Я все понимаю, – виновато сказала Марина.
– Ладно, – смягчилась Ольга, – продолжаю списывать на твою молодость… Но учти, счет растет.
Марина пристыженно молчала.
– Чтоб у тебя было больше практики, – добавила Ольга, – следовало бы улучшить твои жилищные условия. Как раз сейчас у меня есть такая возможность. Не всегда же тебе пользоваться моим личным ключом…
– Что ты имеешь в виду?
– В больничном общежитии заселяется комната.
– Чем же это лучше училищного?
– Ну, во-первых, – сказала Ольга, – скоро ты закончишь, и тебя все равно оттуда попрут; а во-вторых, комната-то одноместная. Улавливаешь намек?
– Как одноместная? – удивилась Марина. – Разве в общежитиях бывают одноместные комнаты?
– В принципе, конечно, нет; сама этимология слова «общежитие» восстает против такого. Но, видишь ли, это не совсем обычная комната. Раньше в ней располагался особый отдел.
– Отдел чего?
– Не знаю, – ответила Ольга; – если бы я в свое время не уволилась из горкома, то наверняка бы узнала когда-нибудь, а так – не успела узнать. Давай я лучше расскажу тебе то, что знаю. Лет десять назад в этом общежитии было немало подобных комнат с самыми разнообразными названиями. Например: ленкомната, штаб, политпросвет, первый отдел, второй отдел и так далее. Разбираться в их назначении совершенно бессмысленно.
– А кто распоряжался этими комнатами? – спросила Марина.
– Хороший вопрос; уж во всяком случае, не больница и не комендант общежития. Комендант, в отличие от меня, в свое время не поступился принципами. Когда стало понятно, что партия прекращает руководить, фрондирующий главврач – знаешь, что такое фрондирующий?.. – пригласил коменданта и велел перепрофилировать для жилых нужд все до одной комнаты специального назначения. Но комендант отказался.
– Неужели? – поразилась Марина.
– Представь себе… Как пламя, разгорелся конфликт; главврач освободил коменданта от должности, но комендант не подчинился и этому приказу. Тогда главврач решил применить силовое воздействие и притом хитро использовать личный интерес проживающих. Он объявил им, что любой доброволец, занявший любую такую комнату штурмом, может так и остаться там в порядке улучшения жилищных условий.
– И они действительно пошли на штурм?
– А то! – хмыкнула Ольга. – Только комендант оказался тоже не лыком шит: он пустил слух, что здание заминировано, и проживающие, не успев вскрыть ни одну из комнат, вынуждены были выйти на улицу. Тут-то до них и дошло, что комендант их обдурил; но было уже поздно, так как он забаррикадировался внутри и велел никого не пускать, а сам между тем позвонил на телевидение.
– Ну и ну, – поежилась Марина, увлеченная захватывающим повествованием, – но что же потом?
– Конечно, проживающие не были готовы штурмовать целое здание. Вместо этого они захватили сына коменданта. Угрожая его убить, они потребовали впустить их в общежитие, на что комендант, ставя долг перед родиной выше отцовского чувства, ответил гордым отказом.
– И они… – прошептала Марина. – Бедный мальчик!
– Положим, мальчику было лет сорок пять, – успокоила ее Ольга, – но они все равно ничего не успели сделать, потому что в это время приехало телевидение, и возник страшный скандал. В результате главврач вынужден был отступиться и отменить свой приказ, и был найден консенсус, то есть спорные комнаты опечатали.
– Надолго?
– На разные сроки. Отстояв принципы, комендант тем не менее оказался перед моральной проблемой. С одной стороны, он привык подчиняться власти, а с другой стороны, никак не мог поверить в реальность политических перемен. Ведь этот человек даже не был членом партии – просто служил когда-то конвоиром в лагерях! – и, однако же, в его душе разыгралась настоящая драма. Настал момент, когда он под влиянием событий дрогнул и подался; в итоге то, чего от него не могли добиться силой, он сделал по велению собственной души.
– Но откуда тебе это известно? – удивилась Марина.
– Мы с ним были близки. Не в сексуальном смысле – он был стар и непривлекателен, – но мы частенько выпивали по рюмочке, и он делился со мной сокровенным.
– Тогда понятно. А почему комнаты были опечатаны на разные сроки?
– Потому что для коменданта они символизировали его убеждения; отступая, он сдавал их постепенно, как защитные рубежи. Первой пала комната седьмого отдела – это произошло после объявления российского суверенитета; впрочем, это была очень маленькая комната, туда еле-еле впихнули единственного жильца. Во время путча девяносто первого года комендант явился к трясущемуся от страха главврачу, доложил о полной сохранности всех комнат, кроме одной, и попросил передать это уполномоченному новых властей, как только таковой появится. Когда путч был закончен, у коменданта случился первый инфаркт, и он по слабости сдал сразу две комнаты – шестого и пятого отделов, которые были уже побольше. Затем его отступление сделалось как бы автоматическим; подобно тому, как в пору его молодости было принято знаменовать праздники – ну, например, сдавать что-нибудь в строй – он отмечал каждый удар по своим убеждениям сдачей очередной комнаты под жилье. После очистки здания на Старой площади был сдан политпросвет, после Беловежской пущи – опорный пункт общества защиты природы, после отпуска цен – четвертый отдел, после весеннего референдума девяносто третьего года – штаб по сбору металлолома и так далее.