– Ты хорошо помнишь события, – заметила Марина.
– Неудивительно, – отозвалась Ольга, – ведь я была председателем комиссии по заселению этих комнат.
– Даже так… А кто еще входил в комиссию?
– Комендант. Комиссия была из двух человек.
Они помолчали.
– А что было дальше? – спросила Марина.
– С каждым новым событием комендант чувствовал себя все хуже; «черный вторник» вконец добил старика. Надо бы помянуть, кстати… Комиссия естественным образом прекратила деятельность; к тому времени единственной незаселенной комнатой оставался особый отдел.
– Ага.
– Новый комендант, принимая дела, обнаружил это и недолго думая вселил туда свою племянницу. Когда мне стало об этом известно, я направила докладную на имя главврача, и он распорядился очистить помещение.
– Но зачем ты так поступила?
– Странный вопрос, – нахмурилась Ольга. – Во-первых, племянница не имела отношения к больнице; между нами, я думаю, что никакая это и не племянница… Во-вторых, самоуправство должно быть наказано. Ведь комиссия по заселению не была ликвидирована, она лишь прекратила деятельность; соответственно, от обязанностей ее председателя меня никто не освобождал.
– Если я вселюсь, – предположила Марина, – комендант будет чинить мне козни.
– Пусть только попробует. Кстати, комната с телефоном. Все комнаты этого типа были с телефонами.
– С ума сойти, – сказала Марина. – Скажи, а большого зеркала там случайно нет?
– Раньше не было, – сказала Ольга, – но оно могло остаться от комендантской племянницы… А что, тебе обязательно? Понимаю, – протянула она, лукаво улыбнувшись, – это, наверно, для плотских утех. Я угадала?
Интересно, подумала Марина, пришлось бы Ольге по душе поглядеть на ее действо перед зеркалом?
– От тебя ничего не скроешь, – улыбнулась она.
– Не подлизывайся, – сказала Ольга, – я и без этого тебя люблю. Давай лучше помянем старого коменданта.
Как только она поняла, что Стаковский обладает сущностью Господина, первой мыслью было остановиться. Прибиться к Нему, изменить свою жизнь в зависимости от этого, остаться с Ним до конца своих дней. Все то, что раньше должно было быть с Отцом. Даже больше… Когда-то она мечтала родить от Отца – Отец не соглашался; теперь это становилось возможным…
Она спросила Стаковского, женат ли Он.
– Нет, – ответил Он, – Я в разводе. Если тебя интересует, живу ли Я с кем-нибудь, то – да, живу. Но жениться… нет. Мне нельзя жениться.
– Почему?
– Потому что сейчас Моя подруга, как и Я, понимает временность нашего союза. Если он станет постоянным, она захочет детей. Семья, дети, куча новых вещей… В принципе Я был бы не против, но, понимаешь, сейчас музыканту все трудней обеспечить все это.
Он подумал и добавил:
– Был бы Я классом повыше – уехал бы, наверно, за границу… Там бы обеспечил, а здесь – нет. Не хочу взваливать на Себя невыполнимые обязательства.
Да и хорошо, подумала она; жил бы Он один – наверняка ей бы захотелось попробовать… Она нарисовала себе гипотетическую картину их жизни, нечто похожее на то, что у нее было с Корнеем, но – теперь это был Господин… Она вводит Его в Царство. Какое-то время все хорошо. Потом начинается проза. Наступает ночь, когда Он не приходит домой. Он врет, она страдает. Он уходит к другой, она ищет другого. Кого – другого? У нее нет никакого резерва. Снова – больница, группа, исследования… Опять начинать с нуля то, что у нее сейчас на ходу? Глупо.
Она сделала некоторые практические выводы. Во-первых, как бы Стаковский ни был хорош, Он должен остаться не более чем экспериментальным Господином. Во-вторых, она должна продолжать исследования; чем больше она обнаружит экспериментальных господ (не Господ!), тем легче ей будет обнаруживать каждого последующего. В-третьих, она должна начать составлять банк господ, открывающийся Стаковским; возможно, наибольшее внимание уделять тем, кто давно и счастливо женат, поскольку важнейшим обстоятельством становилась жизненная определенность – ну, а как быть с женой, можно было додумать в каждом конкретном случае.