В баре, где они отмечали ее звонок, Он признался, что думал о ней все это время, с самого дня Его выписки. Он позвонил ей в следующую же смену, но она отказала Ему, и Он с горя запил.
– Я прогнал всех друзей, – сказал Он, – всех утешителей… Девок тоже прогнал…
– Кстати, – спросила она, – где Твоя жена?
– Далеко.
– Как понять – далеко?
Он вздохнул.
– На исследовательской станции. В Антарктиде.
– Брось!
– Серьезно. Она крупный ученый…
Она видела, что Он врет, и опечалилась. Он тоже увидел. Замялся, смешался, выпил рюмку, махнул рукой.
– Не могу тебе врать. Не ученый она – повар…
– Где?
– Не хочу врать. Одно скажу – за границей…
На этот раз она поверила Ему.
Он и правда не врал – почти не врал, – и это много месяцев не имело для них никакого значения…
Они долго сидели в баре. В охотку напились – Он не рискнул сесть за руль, так и бросил свой «гольф» в переулке. В обнимку, полубоком, как сиамские близнецы, они выбрались из гостеприимного бара и потащились по закрытой для транспорта, мощенной красноватыми плитками улице, желая, видно, добраться до метро, но почему-то свернув в еще один бар. Бары здесь лепились один к одному; здесь было весело, многолюдно и ярко освещено – обычная картина для Старого Арбата десятого августа, да и любого другого августа, на исходе тысячелетия, то есть за пять лет до его конца.
В баре, куда они зашли, им не понравилось, так как там было темно и совсем мало людей – всего несколько жавшихся по углам представителей средиземноморских или каких-то еще южных народов; зато следующий всем был хорош… Их увлекло путешествие по барам. Они уже и перестали заходить внутрь – присаживались на открытых, европейского вида площадках, выпивали понемножку чего-нибудь и двигались дальше – немножко водки там, немножко шампанского здесь, а потом – чуть-чуть коньячку, а потом для разнообразия бутылочку пивка, а потом – глоток ликера «Старый Таллин», а потом… а потом…
Она помнила – очень смутно – только какие-то ступеньки, прежде чем все окончательно не провалилось в черную, бездонную, непостижимую ночь. Ей стало страшно, когда она вдруг очнулась в незнакомой кровати, в незнакомой квартире, в незнакомой земле вообще; это смутно напомнило ей ее первое пробуждение у Корнея. Человек, сидящий рядом с ней в мерцании ночника от «Артемиды», тревожно вглядывался в ее лицо; когда она с трудом разлепила глаза и подала признаки жизни, он с видимым облегчением перекрестился – справа налево, по-православному. Ага, догадалась она по этому жесту, я на Родине… и то хорошо! – но где же? и кто этот человек? Она нашла глазами окно и, хотя в нем решительно ничего не было видно, по каким-то косвенным признакам – может быть, по угаданному душой суровому, аскетически рубленому параллелепипеду международного почтамта, а может, по свету кремлевских звезд, особым образом отраженному от облаков – догадалась, что это Нагатинская. Стало быть… да; человек, сидящий с нею, был не он, а Он – ее добрый, чудесный Господин. Она вспомнила все – весь вечер, все бары, водку, коньяк и все прочее, и даже Его «гольф», сиротливо ночующий в арбатском переулке.
– Это Ты, – сказала она.
– Да.
– Мне стыдно.
– Брось, – сказал Он, – дело житейское.
– Я никогда еще так не напивалась.
– Говорю, брось.
– Теперь Ты можешь подумать, что я алкоголичка.
– Могу, – улыбнулся Он, – но не подумаю.
Ей захотелось поцеловать Его, но она подумала, что от нее, должно быть, дурно пахнет. В пространстве ее изощренных чувств это уже давно было, конечно, не так; ароматы метаболизма и тлена, подобно картинам Дали, навевали на нее то веселье, то страх, то тонкую, элегическую печаль; если какой-то из них и заставлял ее содрогнуться от отвращения, то это было во всяком случае не отвращение к самому аромату, а лишь к тому образу, который в ней вызывал аромат. Дали тоже рисовал отвратительных монстров – но разве сами картины становились от этого отвратительными? Таким был ее мир, но она не надеялась, что кто-нибудь – пусть даже Господин – разделит с ней эти чувства. Для всех – кроме нее – то, что она источала, была просто вонь… признак грязи, неряшливости… дурной запах, словом. Она с трудом приподнялась – в голове у нее шумело, – встала с кровати и упала бы, если бы Он ее не поддержал.