– Как Ты добр, – пробормотала она.
– Слушай, прекрати это…
– Нет, Ты добр, – упрямо сказала она. – Ты не бросил меня на улице… тащил по каким-то ступенькам…
– Как бы Я тебя бросил? Я люблю тебя.
– Я… тоже… – сказала она и ощутила рвотный позыв. – Я хочу в туалет; отведи меня.
Он отвел ее и остался там рядом.
– Уйди.
– Нет.
– Уйди, говорю… это нехорошо…
– Мне не впервые.
Не обращая внимания на ее вялый протест, Он схватил ее за голову, запихнул ей в рот Свои собственные пальцы и держал ее над унитазом, пока она не исторгла из себя все, что могла. Ей было хуже некуда; но больше всего ее мучила постоянная и единственная мысль о том, что все это для Него отвратительно. Что Он вынужден терпеть это ради нее. Она поклялась как можно скорей отблагодарить Его за это терпение.
– Зачем, – спросила она, как только оказалась в состоянии произнести пару слов, – зачем Ты?.. Я бы сама… смогла бы сама…
Он почесал репу и сказал:
– Я боюсь, что ты захлебнешься рвотными массами.
Наконец, вонючий процесс прекратился, и она прополоскала рот чем только могла, а потом долго давила на кнопку лимонной аэрозоли – она молча боролась с Ним за право давить эту кнопку, в итоге вырвала все же баллончик из Его рук, ей очень важно было давить собственноручно, как бы самой ликвидируя позорные последствия содеянного. Затем Он снова оттащил ее в кровать, и она, прижавшись к Нему, тихо уснула… а когда проснулась опять, за окном пели птички, был яркий день, и голова не болела.
Господин напоил ее холодным пивком и накормил очень большой, очень вкусной яичницей. Она ела эту яичницу, и душа ее пела вместе с птичками за окном. Потом Он повел ее в ванную – даже здесь пахло лимонной аэрозолью, просочившейся сквозь стенку, что ли – и долго мыл ее, как ребенка, как когда-то, опять же, Корней.
Она думала, что весь день они будут заниматься любовью, но Ему предстояли дела. Он сделал два-три звонка, пытаясь их отменить… и развел руками:
– Ничего не выходит. Позавчера еще было назначено… Ты простишь Меня за этот день?
– А Ты, – спросила она Его, – простишь меня за эту ночь?
– За какую эту, – хитро переспросил Он, – за ту, что прошла, или ту, которая будет?
– Нет, – сказала она, – за ту, которая будет, мне не придется просить у Тебя прощения.
– Договорились, – сказал Он. – Никуда не ходи, ничего не делай, не бери телефон, жди Меня. Поняла?
– Поняла.
– Вот телевизор, вот видик, вот пленки.
Он поцеловал ее.
– А во-он там даже парочка детективов.
Он еще раз поцеловал ее и ушел.
Она с легкой улыбкой прислушивалась к Его шагам, затихающим на лестничной клетке. Вдруг ей показалось, что шаги стали громче, как если бы Он возвращался. Он действительно возвращался. Он открыл ключом дверь и зашел.
– Ты что-то забыл?
– Ага.
– Тебе помочь? Найти что-нибудь?
– Нет, Я сам. Я забыл тебя одеть.
– Одеть меня?
Она посмотрела на себя. Она так и была еще в том, в чем вышла из ванной, то есть в своих трусиках и в Его белой рубашке. Больше на ней не было ничего. Он снял с нее свою рубашку и бережно, аккуратно, как-то даже профессионально – так, как если бы под его руками был манекен, но притом очень нежно, надел на нее ее бюстгальтер, блузку, юбку, белые носочки и туфли-лодочки – иначе, все то, что было на ней накануне.
– Ты здорово делаешь это, – сказала она, когда Он кончил свою работу и любовался ее результатом. – А у Тебя найдется еще десять минут?
– Десять найдется.
– Тогда переодень меня.
Он недоуменно поднял брови. Она открыла свою сумку, каким-то чудом не зацепившуюся ни за один арбатский бар, и извлекла из глубин этой сумки небольшой сверток. Она развернула сверток и, как иллюзионист, явила Его изумленному взору несколько предметов галантереи, а именно – простенький лифчик из плотного полотна, атласный нижний пояс с кружевами и пару красных чулок из эластика.
– Вот, – сказала она. – Можешь?
Он почесал репу.
– Могу.
Он – бережно, аккуратно и так далее – снял с нее туфли-лодочки, белые носочки, юбку, блузку и бюстгальтер, то есть все то, что надевал на нее пятью минутами раньше, а также трусики, которые были последним, что оставалось на ней.