Ана печально умолкла.
– Да-а, – сказала Вероника, поняв, что рассказ подошел к концу. – Но почему же ты так уж переживаешь за эту Мар Флорес? Что она – подружка тебе? член твоей семьи?
– Это очень легко понять, – сказала Ана, – ты же сама употребила слово «сопереживание». Помнишь, как-то давно, в самом начале моего сериала, ты упомянула о том, как герои мыльных опер делаются нам близки? Даже они, фигуры вымышленные и безжизненные; что же говорить о людях из плоти и крови? Такая живая, непредсказуемая Мар мне намного ближе какого-нибудь гипотетического родственника, с которым мы только и обмениваемся телеграммами в праздник. Что я знаю о нем?
– Но Мар о тебе тоже ничего не знает; таким образом, ваше общение односторонне.
– При чем здесь общение? – нахмурилась Ана. – Я просто сказала, что она мне ближе такого родственника; мне интересно узнавать, что и как с ней. Я переживаю, когда ей плохо, и радуюсь, когда ей хорошо. И я не одна такая; в Испании миллион женщин, которые сказали бы тебе то же самое. Слышала бы ты, как они, развешивая в патио выстиранное белье, бурно обсуждают между собой перипетии ее очередного романа!
– А по-моему, – сказала Вероника, – это просто искусственное придумывание себе проблем. Других проблем-то у них нет – вот они с жиру и бесятся.
– Возможно, – пожала Ана плечами. – Но мне так нравилось беситься с жиру вместе с ними! Мне так нравилось говорить «наш король»… Хотя никто не предлагал мне испанского гражданства, и я, разумеется, не имела права голосовать, все эти годы я, может, была в большей степени испанской гражданкой, чем всякие латиносы, что приезжают туда и по закону через год-два уже получают паспорт. Московские дела стали мне непонятны и далеки…
Ана вздохнула.
– Когда я через пару лет впервые приехала в Россию, в отпуск, мы с Филом зашли в маленький продуктовый магазин. Я по привычке улыбнулась немногим людям, кто был внутри, и сказала «Здравствуйте». Покупатели покосились на меня с подозрением. Наверно, они подумали, что раз я здороваюсь, то претендую на обслуживание без очереди, что ли. Продавщица тоже посмотрела на меня, но не признала за знакомую и потому ничего не сказала. Мне сразу стало как-то совестно и неловко, будто я своим мелкобуржуазным приветствием разлагаю мою родину, эту нищую, гордую страну.
– Но сейчас нравы как будто меняются, – возразила Вероника. – Сейчас они бы уже не стали так.
– Может быть, – кивнула головою Ана. – Я здороваюсь теперь только со знакомыми… Марина, а почему ты молчишь? После моего рассказа ты и слова не вымолвила; обычно ты более разговорчива.
– Не знаю, Госпожа, – вздохнула Марина. – Пока Вы рассказывали, я испытывала самые разные ощущения. Вначале я завидовала этой Мар Флорес, потом отчего-то едва ли ее не возненавидела, а под конец задалась вопросом, не желаю ли я променять свою участь на ее. Я понимаю, что все это глупо; просто Вы спросили, я и отвечаю.
– Ну, – с волнением спросила Госпожа, – и желала бы ты такого обмена?
– Нет, – сказала Марина. – Знаете, я довольна всем, что у меня есть.
– А я нет, – заявила Вероника.
– Вот как? – насторожилась Госпожа. – Чего же тебе еще хочется?
– Не знаю. Но мне всегда хочется большего.
– В том числе и со мной?
– С тобой в особенности.
Воцарилось молчание. Откликнувшись на еле заметный жест Аны, к столу подошел официант. Ана рассчиталась. Перед тем, как официант удалился, Вероника посмотрела на него и хотела что-то сказать, но передумала. Ана с Мариной сделали вид, что не заметили ничего.
– А можно вопрос, Госпожа? – спросила Марина.
– Ну?
– Вы упомянули о том, что Ана, гражданская жена графа Леккио, сломала руку находясь в своем доме… А открытый или закрытый был перелом?
– Уж не помню, – сказала Госпожа, – а зачем тебе?
– Чисто досужий интерес. Но почему же граф не угодил под суд за такое членовредительство?
– Но Ана вовсе не была склонна обвинять его, – объяснила Госпожа. – Ведь это были лишь слухи; сама она всенародно заявила, что упала в ванной комнате.