– Но мы с тобой так говорим, будто она уже согласилась. А если она просто откажется?
– Зайка! – умильно протянула Вероника. – А ты прикажи ей – она и не откажется.
– Я не могу ей приказывать в таких делах.
– Но можешь, например, сильно попросить…
– Это да, – согласилась Ана, думая вслух. – Я могу сказать ей, что ты… что твои проблемы отражаются на наших с тобой отношениях (а это, между нами, так и есть); таким образом, помогая тебе, она тем самым сослужит пользу и мне, своей Госпоже.
– Вот, вот! – в восторге воскликнула Вероника. – Именно так я ей и…
Она осеклась. Ана посмотрела на нее с удивлением.
– …и сказала бы! – фальшиво закончила Вероника фразу и вдруг почувствовала невероятное отвращение к себе. Она увидела себя доверчивыми, милыми Глазками; самая большая куча блевотины была гораздо лучше ее. Она добилась всего, чего хотела, и даже более того… но неужто это стоило обмана? Как теперь жить – после того, как она задешево использовала свою возлюбленную, свою Зайку, самое дорогое на свете существо?
Она упала навзничь и зарыдала.
– А теперь-то что? – поразилась Зайка.
– Я обманула тебя.
– Как?
– Это ложь… спектакль… – выдавливала Вероника сквозь рыдания, – я уже говорила с Мариной. Я просто боялась тебе признаться… думала, ты не разрешишь.
– Кошмар, – сказала Ана. – Ты серьезно?
– Да. – Вероника слегка успокоилась. – Ни у какого маньяка я не была.
– Но ты так переживала… так плакала…
– Это из-за сознания своего обмана, – хлюпая носом, объяснила Вероника в полной уверенности, что все было именно так. – Родная моя! Нет мне прощения!
– Бедняжечка, – проговорила Зайка, гладя Веронику по голове еще и поласковей прежнего. – Блудная моя овечка… Теперь я уж точно вижу, что без психоанализа тебе не обойтись; вопрос в том, справится ли Марина?
– Неужели ты так запросто способна простить? – горестно вопросила Вероника. – Может быть, – в ее глазах появилась надежда, – ты хотя бы отшлепаешь меня?
– Ну уж нет! – недовольно сказала Ана. – Даже и не думай об этом. Превратили меня в шлепальщицу, в какую-то фурию… к тому же с минуты на минуту явится Фил.
– Тогда нам нужно одеться.
– Вот это правильно.
Они стали одевать друг друга с тихими, нежными поцелуями.
– Пойдем, – сказала Ана, когда они кончили, – нужно разогреть ему обед.
– А где, кстати, Марина?
– На работе. Да, насчет Марины… учти, когда я буду с ней разговаривать, весь этот пизод с маньяком я вынуждена буду ей пересказать.
Вероника побледнела.
– Пожалуйста, без сцен. Пойми, это в наших общих интересах; ей нужно представлять себе сугубую запущенность твоего случая.
– Может быть, я лучше расскажу сама?
– Это ваше с ней дело, а я расскажу от своего лица. Здесь важны нюансы субъективного восприятия.
– Видимо, ты права, – кротко кивнула Вероника.
Они спустились на кухню.
– Пообедаешь с нами?
– С удовольствием. Зайка!
– Да?
– Я подумала… сколько же в нас всякого!
– Как, опять? – удивилась Ана. – В который раз?
– Не смейся; меня все больше поражает глубина человеческой души. Знаешь… пока суд да дело насчет психоанализа, я надыбала книжицу Фрейда. Скукотища, честно говоря; эти гладенькие, тяжеловесные немецкие фразы… Но что удивительно, так это бережность, с которой анализируется тончайшее, еле ощутимое… например, мальчик осмысливает свою пипиську, забавляется с ней, а взрослый человек, папаша, подробнейшим образом записывает все его действия и идеи… ну ладно; можно счесть психом отца – так нет же, еще один взрослый, светило с мировым именем, столь же подробно все это рассматривает и комментирует… а еще сотни человек слушают его лекции, а потом еще и читают чуть ли не миллионы. Если столько людей, наверняка не все подряд психи, что-то в этом находят, значит, что-то на самом деле есть? Значит, и мы с тобой не такие уж извращенные дуры, что копаемся в этом будто бы грязном белье своих душ?
– Ну, – подтвердила Ана, мелко рубя на деревянной доске укроп, немножко тимьяна и маленькую луковицу.
– С другой стороны, – продолжала Вероника, – где-то рядом – совершенно обратное. Какой-нибудь бандюга… подонок, зверь… втыкает в другого ножик, такой же, как сейчас у тебя в руке – и все, и плакали бесценные сокровища неповторимой личности… Или даже хуже того: он говорит, давай деньги, а нет – изнасилую твою жену… Какой парадокс! Эфемерные движения глубоких душ по соседству с этими животными позывами примитивных тварей…