– Ну, давай.
Вероника придвинула к себе пепельницу и закурила.
– Проблема связана, конечно же, с ней. Ты была свидетельницей этого кошмарного случая… ты понимаешь, о чем я говорю. Ты даже с ней в церковь ходила. Не надо, – отмахнулась она на Маринин протестующий жест, – я не собираюсь рассуждать о твоей роли и так далее; меня больше беспокоит мой внутренний мир.
– Но вы должны были поговорить с ней об этом, – заметила Марина, – ведь ты приходила на следующий день. Если помнишь, меня как раз не было.
– В том-то и дело, – кивнула Вероника. – Возможно, если бы ты была, этот разговор проходил бы при тебе; а так ты ничего о нем не знаешь. В основном она делилась со мной своими переживаниями и гипотезами о Филипповых делах; когда я задала ей единственный вопрос, относящийся к своей скромной персоне, она ответила коротко и невнятно.
– Тогда ты должна рассказать мне подробности.
– Разумеется.
Подошел Вадик с кофе и «шериданом».
– Смотри, как надо пить, – сказала Вероника. – Это она меня научила. Нравится?
– Да.
Вероника издала тяжелый вздох.
– Ты остановилась…
– Я помню. Я спросила… причем, заметь, не сразу; я дала ей выговориться; я не перебивала ее, кроме как относящимися к делу вопросами, а также репликами, всячески подчеркивающими мой интерес, например: «Да ну!», «Да что ты говоришь!», «Неужели?» и так далее.
– Ага.
– Наконец, когда она уже стала повторяться, я сказала с интонацией естественной жалости: «Зайка, бедная Зайка… тебе было так плохо все эти кошмарные сутки!»
«Да, – сказала она, – не говори».
«Зайка, – спросила я, – но почему ты ни разу за это время не позвонила мне?»
Она похлопала Глазками и спросила:
«А зачем?»
«Как зачем? – аж оторопела я. – Разве я не являюсь твоей подругой? Разве я не должна делить с тобой невзгоды, утешать тебя, да и просто помогать делом в случае необходимости?»
«Нет, – сказала она, – этого ты не должна».
Я попросила ее пояснить эту мысль.
«Помнишь ли, – сказала она тогда, – как мы сидели в кафе… кажется, так давно, до начала нашего с тобой романа… и я говорила тебе, что ты – моя лучшая и единственная подруга?»
«Да», – подтвердила я. Чтобы ты знала, Марина: действительно был такой разговор, и он имел место в этой самой кофейне. Мы сидели, кажется, вон за тем столиком… впрочем, это неважно.
«А почему?» – спросила она.
«Что почему?»
«Почему я назвала тебя лучшей и единственной?»
«Потому что… Не помню».
«А потому, – напомнила она, – что ты одна мне не завидовала, не то что многие. Потому что мы не нуждались во взаимном сочувствии, то есть в дележке проблем… потому что обе счастливы были…»
«Почему были?» – удивилась я.
«Просто по правилам грамматики… Это было давно…»
«А сейчас – нет?»
«И сейчас тоже, – согласилась она, – потому-то я и не позвонила тебе. Не хочу делить с тобой тяготы и невзгоды; хочу делить постель, душ, оргазм».
Вот тут-то, Марина, я призадумалась. Конечно, я этого не выказала – свернула разговор опять на Филиппа и так далее… но чем дальше, тем больше меня точил изнутри червячок.
Сказав это, Вероника затушила сигарету и уставилась на Марину с выражением удовлетворения от выполненного долга на лице.
– Это все? – спросила Марина.
– Об этом разговоре – да.
Марина помолчала.
– Обрати внимание, – задумчиво заметила она, – начиная об этом рассказывать, ты сказала, что задала ей единственный личный вопрос. По ходу твоего рассказа я насчитала семь заданных тобой вопросов, не считая одной просьбы, а также еще нескольких вопросов, о которых ты могла забыть. Ты также сказала – вначале – что она ответила коротко и невнятно. Однако пересказанный тобой диалог не так уж короток; а ответ, который она в итоге тебе дала, на мой взгляд, вполне внятен.
– Какое это имеет значение? – удивилась Вероника.
– Как раз такие, казалось бы, мелочи в психоанализе особенно важны, – покачала головой Марина. – Они могут означать, например, твое подсознательное желание вытеснить эту тему, то есть принизить ее, объявить для себя незначительной, да и запихнуть куда подальше вовнутрь себя. Говоря мне, что ты задала ей единственный вопрос и притом получила на него короткий и невнятный ответ, ты как бы хочешь сказать вместе с тем: «Ерунда все это, Марина». Теперь ответь себе честно: ты уверена, что это действительно тебя беспокоит? Ты не фантазируешь?
– Боже, – сказала Вероника, – как это напоминает мне все то, что здесь было тогда… только она была мною, а я была как бы тобой. Конечно, ты понимаешь, – поправилась она, – это был просто разговор, без претензии на психоанализ.