– Ваша воля, – глухо произнесла Марина и убрала руки со стола.
– Ах, ах, какие мы бедненькие и обиженные, – буркнул князь. – Соображаешь, что говоришь? Кому ты нужна в Москве, чтобы на тебя покушаться? А там ты будешь видная персона… иностранка к тому же…
Он вздохнул и сокрушенно махнул рукой.
– Если бы это не навлекло подозрений, я бы отправил с тобой взвод молодцов. Технически это – тьфу! в качестве каких-нибудь спортсменов, тех же спелеологов… Нам нужно найти баланс между незаметностью и престижем. Ты представляешь, что будет, если ты, например, попадешь в газеты? Если фотографы почуют к тебе общественный интерес?
Марина молчала, храня прежний хмурый вид.
– Ладно, – сказал князь, – давай мириться. Терпеть не могу, когда ты споришь попусту, но когда ты вот так сидишь с постной физиономией – мне кажется, еще хуже. Будем допивать?
– Будем, – сказала Марина, не поднимая глаз.
– За что?
– За Испанию, ваше сиятельство.
– Почему не за Россию?
– Потому что в Испании уже есть король, – улыбнулась Марина и наконец подняла глаза, – а в России…
– Ну, что ж, – крякнул князь. – Тогда за Испанию!
– Оленька, – сказала Марина.
– Что такое? – удивилась Ольга. – Когда это ты называла меня Оленькой? Ненавижу этот уменьшительно-ласкательный суффикс в применении к моему имени. Впрочем, это субъективное, – заметила она, – просто именно такое словцо считал своим долгом употребить каждый из ресторанных проверяющих перед тем, как вставить в меня свой отвратительный хуй.
– Ты не говорила мне, что все они были такими уж отвратительными, – заметила Марина.
– Это еще более субъективно, – сказала Ольга. – Мы же с тобой понимаем, как медики, что отдельно взятый половой орган может быть мал и велик, красив и некрасив и так далее; однако тебя же ебет человек, а не хуй. Если это насильно, да еще сопровождается якобы ласковым, а на самом деле глумливым обращением (я говорю о слове «Оленька»), то даже самый большой и красивый пенис делается в твоих глазах отвратителен. Ты не согласна?
– Не знаю, – в задумчивости сказала Марина. – Если ты, будучи медиком, видишь достоинства члена, зачем же думать, что тебя ебет дрянной человек? Можно вместо этого думать, что это всего лишь его хуй ебет твою пизду, абстрагируясь тем самым от личностей и в результате даже в известной степени наслаждаясь.
– Я пыталась так делать, – вздохнула Ольга, – но они своей якобы ласковой «Оленькой» сводили эти усилия на нет. Ведь они не пизду мою звали Оленькой, а меня!
– Да, но им нужна была не ты, а всего лишь твоя пизда, – резонно возразила Марина. – Почему же ты сама для себя не назвала ее Оленькой?
Ольга опешила.
– Ты знаешь, а мне это и в голову не пришло. Как остроумно! Действительно, если бы я это сделала, вышло бы, что каждый из них обращался таким образом не ко мне, а лишь к моей пизде.
– Ну.
– И я бы совсем не страдала.
– Ну.
Ольга покачала головой.
– Где же ты раньше была! Сколько бессмысленных слез… а с другой стороны, сколько оргазмов бездарно упущено! Да-а… Ну уж теперь, если когда-нибудь снова пойдут проверяющие, я своего не упущу… Но почему ты так странно и, в свете новой постановки вопроса, даже как бы некультурно обратилась ко мне?
– Потому что повод особенный.
– То есть? – насторожилась Ольга.
– Пришла пора нам проститься, боевая подруга.
У Ольги на глаза навернулись слезы.
– Я так и знала… сердцем чуяла… видала тебя в машине с одним… Конечно, ты птица высокого полета. Ах ты, Мариночка, радость моя! как же я без тебя-то?
И Ольга, бросившись Марине на шею, зарыдала.
– Ладно, – сказала она через какое-то время, отцепившись от Марины и громко высморкавшись, – ничего не поделаешь… это жизнь. Но мы будем видеться?
– Конечно, – сказала Марина.
– Я по-прежнему твоя подруга?
– До гроба. Вот те крест.
– Если бы я не была столь явно выраженной гетеросексуалкой, – задумчиво произнесла Ольга, – это было бы для меня настоящей трагедией. Скажу тебе честно, я не раз задавала себе вопрос, не испытываю ли я к тебе что-либо сверх обычного дружеского чувства.
– Мы, кажется, уже обсуждали что-то подобное.
– Может быть. Но одно дело – что обсуждаешь, то есть что говорится вслух, а совсем другое – что таишь про себя, подчас даже не решаясь себе самой в этом признаться. Чуешь разницу?
– Ага.
– Иногда в эти моменты мне было даже жаль, что я не испытываю ничего такого. А знаешь почему?