Марина осуждающе покачала головой.
– По твоим рассказам, раньше ты была более принципиальной.
– С годами внутри нас происходят удивительные вещи, – заметила Ольга. – В начале твоего рассказа мне плевать было на Борю; если он заслуживал наказания, значит, так тому и быть, то есть мне не было бы жаль его ни вот на столечко. А вот теперь ты готова сказать, что с ним обошлись плохо… а мне заранее жаль. С одной стороны, конечно, это кусок дерьма, а с другой стороны, ведь это кусок моей жизни.
– Вывод, – сказала Марина. – Твоя жизнь – дерьмо.
– А что? – с вызовом вскинулась Ольга. – Это так и есть! А твоя – нет, что ли? Твоя жизнь – это райский сад с благоухающими яблочками?
– А что, если именно так? – спросила Марина.
Ольга опешила.
– Ну, тогда… Я уж не знаю, что тогда. Наверно, я должна сказать что-нибудь вроде «снимаю шляпу».
– Не получилось у меня тебя развлечь, – огорчилась Марина. – Извини… Я искренне думала, что тебе понравится эта незатейливая история.
– Видно, я не столь злопамятна, – грустно покачала головой Ольга. – Его убили, да?
– Их всех убили. Он ничем не отличался от других.
– Как это ужасно, – вздохнула Ольга. – А ведь я могла быть его женой. Мы с тобой никогда не были бы знакомы. И сейчас ты, злорадствуя, рассказывала бы кому-нибудь эту историю, а я бы печально сидела на кладбище, истекая слезами.
– Истекая слезами? – переспросила Марина. – Разве так говорят?
– Ну, исходя… Какая разница, как говорят.
– Ольга, я не узнаю тебя, – сказала Марина. – Мы же постоянно виделись, и ты всегда была той, какую я любила. Почему я должна замечать в тебе эти изменения (которые, честно признаюсь, мне не очень-то по душе) именно перед тем, как нам надлежит расстаться?
– Может, как раз поэтому, – предположила Ольга. – Может, это известие (я имею в виду, о нашем расставании, а вовсе не о Боре) так на меня подействовало, что я… Может, я вообще с тобою играла какую-то роль? А сейчас, узнав о нашей грядущей разлуке, я начинаю сразу же и как бы авансом становиться такой, какая есть?
Марина хмыкнула.
– Ты напоминаешь мне одну мою приятельницу. Ту хлебом не корми, дай о себе пофантазировать. Ты тоже никогда не отказывалась от такого удовольствия, но прежде это не было таким… ну, я не знаю… унылым, что ли… Вспомни, как мы спорили о твоих приключениях! о твоей блядской натуре! Вот это я понимаю, был разговор так разговор…
Ольга меланхолично пожала плечами.
– Не знаю, что тебе сказать. Давай выпьем.
– Ты знаешь…
– Что? Выпить не хочешь?
– Нет, просто у меня еще…
Ольга хмыкнула.
– А говоришь – подруга до гроба.
– Что ты к словам цепляешься?
– Уходи.
Марина встала.
– Оля, так нельзя. С одной стороны, рассуждаешь о каких-то всепрощениях, а с лучшей подругой обращаешься категорично, максималистски и вообще как со свиньей. Мне действительно лучше сейчас идти, но вовсе не по твоей прихоти, а просто потому, что ты не с той ноги встала. Сама знаешь, за тобой такое водилось и прежде; в этом смысле я очень даже тебя узнаю. Да мне уже и пора.
И, поскольку Ольга продолжала драматически молчать, Марина добавила:
– Разумеется, этот не очень приятный эпизод не окажет никакого влияния на мое дальнейшее отношение к тебе. Я по-прежнему буду тебя любить и так далее.
– А мне кажется, – сказала Ольга, – мы видимся с тобою в последний раз.
– Как? а бегунок? ты же обещала…
– Ты понимаешь, о чем я.
Марина сделала движение, чтобы ее утешить, обнять… начала это движение, да так и не завершила.
– А знаешь? – сказала Ольга. – Когда-нибудь твои хорошие ребята могут тоже оборзеть и тоже полезть куда не надо…
– Они правда хорошие, – улыбнулась Марина.
– Те тоже были хорошими для кого-то…
– Ну, и что ты хочешь сказать?
– Я просто хотела… пожелать тебе, что ли – если так получится, не дай Бог тебе быть вместе с ними.
– Оля, я пошла.
Марина встала. Ольга продолжала сидеть перед незаконченной выпивкой. Марина наклонилась над Ольгой, чтобы ее поцеловать.
Видя ее движение, Ольга сделала необычный жест: она подняла руку, обняла Марину за шею и с силой притянула ее к себе. Она не дала Марине поцеловать себя и сама не поцеловала ее тоже. Она прижалась лицом к шее Марины, к ее щеке, и уху, и волосам, и долго – секунд десять, не меньше – держала ее так, глубоко вдыхая запах, исходивший от всего этого. Это материнский жест, подумала Марина. Так сделала бы мать, провожая свою доченьку далеко и не зная, увидит ли ее когда-нибудь еще. А я не помню материнских объятий, не знаю, никогда не знала и не помнила. Может, во мне что-то не так? Может, поэтому во мне что-то не так?