– Значит, – задумчиво спросил Вальд, – нам предоставляется возможность выйти из игры?
– В общем, да… как в кино: сесть на очень быструю машину или даже вертолет, разбросать парочку из ваших толстых чемоданов под ноги преследователям и, яростно отстреливаясь, успеть улизнуть. Один из вас, конечно, будет красиво ранен.
– А его спасут? – спросил Вальд.
– Не знаю, – улыбнулся Виктор Петрович. – Смотря что будут за преследователи… Например, эта пленка. Мелочь? Но кажется, что уровень этих людей повыше, чем тех, кого мы пустили в расход.
– Сколько же этих уровней! – психанул Филипп. – Давайте-ка… давайте-ка выпьем, Виктор Петрович.
– Давайте.
– Я хочу сказать, на брудершафт.
– На «ты», – заметил Виктор Петрович, пока Филипп организовывал возлияние со всей скоростью, на какую был способен, – это еще не на брудершафт; немецкое слово «брудершафт» означает братство.
– О’кей, для начала хотя бы на «ты».
– О’кей так о’кей.
Виктор Петрович понюхал содержимое стопки, благосклонно приподнял бровь, покинул кресло и позволил каждому из хозяев по очереди продеть руку под широкий рукав своей мантии. Они выпили и коснулись друг друга губами. Гость улыбнулся несколько снисходительно; наивная, слегка пошловатая процедура будто забавляла его.
– Скажи, Виктор, – спросил Вальд, как бы желая второстепенным разговором закрепить достигнутое, – эта мантия… это, как я понимаю, некая форма?
– Именно, Вальдемар, – кивнул гость и вновь водворился в кресле. – Хотя я и не должен был в ней разъезжать; она используется только для официальных мероприятий. Просто в пробку попал, знаешь ли… не успел добраться до своего гардероба.
– Интересно, – сказал Вальд. – Необычная форма. А если другой стороной вверх?
– Это целый регламент, – сказал Виктор Петрович. – Голубое – в основном для торжественных случаев, но некоторым можно и на каждый день.
– А тебе можно на каждый день?
Гость улыбнулся и отрицательно покачал головой.
– А дирекции, – не унимался Вальд, – дадут такую?
Гость коротко хохотнул.
– Есть анекдот. Ходит по полю Ваня, коров пасет, и тут небеса пополам, и садится летающая тарелка. А оттуда пришелец… рост – во! плечи – во! во всем фирменном, красивый неимоверно, а на груди во-от такая сверкающая звезда, по виду алмазная. Подходит, значит, он к Ване и говорит: «О землянин! я с Альфы Центавра, летел столько-то световых лет, чтобы добраться до твоей планеты… поведай, как у вас тут».
Вальд не знал этого анекдота и потому заинтересованно слушал. Филипп анекдот знал, но сделал вид, что не знает и заинтересованно слушает.
– «Да как, – говорит Вася, – сам видишь… Вот, коров пасу… это еще хорошо; у других и работы нет, и денег нет, и жрать нечего, и топить нечем, и вообще не жизнь, а одно безобразие».
«Жаль, – огорчился пришелец. – Выходит, зря я летел столько лет. Что ж, полечу дальше». – Вздохнул и пошел было назад в тарелку, а Ваня догоняет его и кричит:
«Ну погоди! куда же ты… так сразу? Расскажи хоть, как у вас там, на Центавре. Хоть послушать бы про счастливую жизнь».
«О-о, – сказал пришелец, – мы далеко впереди».
«А как с едой?»
«Даже не спрашивай. На каждого – по отдельному гастроному».
«А с жильем?»
«На каждого по дворцу».
«А с тетками?»
«На каждого – целый гарем».
«А… а вот такое, – и тычет Ваня пальцем в сверкающую звезду на груди у пришельца, аж замирая от восторга и невозможности, – такое – что, тоже у каждого?»
«Э-э! шалишь, брат, – говорит тут пришелец ехиднейшим тоном, – у каждого! ишь чего захотел… Такое – только у евреев!»
Вальд и Филипп посмеялись.
– Значит, не будет нам мантий? – спросил Вальд.
– А вы евреи?
– Нет… но мантия тоже не сверкающая звезда.
– Такая логика неопровержима, – вздохнул Виктор Петрович. – Видно, мантию придется дать.
Помолчали.
– Однако, – заметил Виктор Петрович, подмигнув Филиппу, – ты что-то хотел сказать… но не с руки было говорить такие вещи на «вы».
Филипп почувствовал себя неловко. Он хорошо помнил, что хотел сказать, но анекдот разрушил атмосферу, в которой это прозвучало бы не оскорбительно.
– Я помогу тебе вспомнить, – сказал гость, пристально глядя на него. – Мы говорили о казино; я предположил, что вы могли бы убежать, но один из вас будет ранен. На что Вальдемар спросил, спасут ли его, а я, в свою очередь, не выразил в этом полной уверенности.
– Ты упомянул о пленке, – сказал Филипп.