– Так что, – спросил Вальд, – мы решили?
– Ну… готовься, – пожал плечами Филипп. – Кстати, почему «мы»? Мы – «мы» – делали общее дело и жили на одной земле, пусть не очень-то привлекательной. Дело наше тухнет, одной земли впереди не видать… Уж не будет «мы», Вальд; подумай об этом тоже.
– Пожалуй, тебе нужно поехать, – сказал Вальд. – Я подумал, что твой подчеркнуто развлекательный рейд усыпит их бдительность.
– Отличная мысль! До чего продуктивно работаем.
– Может, сходим в театр? – неожиданно спросил Вальд. – Два холостяка. Никогда не ходили вдвоем.
– Может, девочек? – спросил Филипп.
– Нет уж. Пойдешь в театр?
Филипп отрицательно помотал головой.
– А если я когда-нибудь приглашу тебя в город Берген? – спросил Вальд. – Там бывает роскошный музыкальный фестиваль, каждый год на исходе мая.
– Вот это дело, – одобрил Филипп. – И я тебя тоже куда-нибудь приглашу; в Испании фестивалей множество.
– Ты меня в Памплону, на это… где с быками бегут…
– Сан-Фермин.
– Во.
Они замолчали.
– Ну, что ты киснешь? – презрительно спросил Филипп. – Рохля ты нерешительная! Созрел наконец и тут же скис. Ничего же особенного не происходит. Гумилева читал? Это называется пассионарность; народы приходят в движение, народы перемещаются с место на место, диффундируют, ассимилируют… Наши потомки будут говорить на других языках.
– Да.
– А расставаться не хочется, верно? Устроим колонию, а?
– Развеселился, – проворчал Вальд. – Все, поговорили… езжай-ка теперь побыстрее к жене.
Милая Вы моя! Как это трогательно… Разумеется, искусство читать между строк так быстро не исчезает. Но в данном случае…
Поверьте мне, Вас напугали. Вы очень эмоциональны; право, напугать Вас легко. К тому же эти люди умеют говорить очень страшно. Страх этот передается вниз, растекается, как шампанское по пирамиде фужеров, и фактически это единственное, что у них есть вообще. Больше они ничего не умеют.
Раньше они умели стрелять – умели других заставить стрелять; раньше они действительно много чего умели. Вот, подумаете Вы, беззаботный идиот… недотепа… Позволю себе пояснить свою благодушную мысль.
Мы никогда не рассуждали ни о политике, ни об истории; если чего-то и касались, то только в применении к нашим с Вами делам. Не очень-то мне охота нарушать эту традицию. Но в порядке исключения, видно, придется… Наберитесь терпения прочитать этот не свойственный нашей почте материал – возможно, мне удастся Вас успокоить. Я страдаю, когда Вы вот так испуганы и нервны.
Существуют желания маразматиков, но существует и реальный мир; у развития этого мира свои законы. Все, что происходит в обществе, не с бухты-барахты взялось. Если бы, к примеру, нельзя было лгать – ну, физиология мозга бы не позволила думать одно, а говорить другое – то и общественные категории были бы иными. Законы, семья, государство – все эти вещи сложились бы по-другому, а может, вместо них было бы что-то еще.
Так вот, «у нас» – я о внешнем мире – именно так, как есть, и никак иначе. Власть и насилие детерминированы нашим миром почти так же, как время и трехмерность пространства. Почему «почти»? Да просто потому, что эти вещи меняются; так как человек научился передавать информацию, мы можем судить об изменении власти столь же обоснованно, как и о законах механики окружающего нас мира. Раз уж у нас есть мозги.
Теорий на эту тему немерено. Но попробуем все же выяснить самое главное: куда все идет? Обратимся мыслью в далекое прошлое. Слово «насилие» слишком общо; я бы выделил некоторые компоненты этого понятия по отношению к власти, а именно: экзекуция, принуждение и контроль. Всякой власти свойственны эти три функции. Однако их доля во властном насилии со временем меняется, а потому можно говорить о них не только как о компонентах, но и как об исторических фазах.
Власть-экзекуция известна нам из истории. Кровь, тюрьмы, страх. Цель такой власти, приоритет ее – подавить. Власть-принуждение – это то самое, что сейчас во всех так называемых цивилизованных странах: по многим причинам давить уже невозможно, да в общем и незачем, и приоритет этой власти – отнять. Но представьте себе, когда и отнимать будет невозможно и незачем (а ведь мир неуклонно движется к материальному изобилию; лет через сто будет и такое!); что же – власть отомрет? Может быть… хотя, думаю, впереди еще одна фаза – власть-контроль; пока технология позволит, найдутся люди, алчущие этой власти, а значит, и достигающие ее.