Сталин замялся.
«В Москве большое движение транспорта, – сказал он через какое-то время. – Как я могу за всех отвечать?» – «Нет, – сказал Jefe. – Я верю в Бога. Или ты обещаешь за всех, или не дам». – Здесь Сталин задумался и думал довольно долго. Его можно было понять – ведь речь шла о секретности, то есть о том главном, ради чего вообще все замышлялось.
«Хорошо, – сказал он наконец. – Дай мне всего одного, но хорошего; обещаю, что он вернется». – «Ты уверен, что хватит одного?» – спросил Jefe с сомнением. – «Я поставлю его над остальными, – сказал Хосе. – Каждый из них будет знать только часть общего; только он один будет знать все». – «А-а, – сказал Jefe. – Это совсем другое дело; такого человека я тебе пришлю, но смотри: ты поручился за его безопасность». – «Я поручился, Курро».
И они закончили разговор – расстались по-прежнему как враги, но в какой-то степени все же и как партнеры.
Возможно, два описанных мной разговора двух великих людей проходили не совсем так, как я описал; возможно, они были обставлены какими-то дипломатическими процедурами. Об их содержании я мог знать лишь понаслышке (в отличие от беседы у фюрера, стенограмму которой я держал вот в этих самых руках). Я просто воссоздал их для тебя, постаравшись выдержать некое стилевое единство своего рассказа; мы оба понимаем, что суть не в том, какие именно слова звучали по телефону.
Суть в том, что через несколько месяцев после второго из описанных мной разговоров, то есть в точности посередине века, меня пригласили в учреждение, название которого тебе знать ни к чему, и предложили возглавить работы по сооружению оконечных станций. А еще через полгода работы кипели вовсю. Вот почему, дитя мое, я так хорошо говорю по-русски: я долгое время работал в Москве (разумеется, под чужим именем), потом еще сколько-то отдыхал, тоже в России, и даже после восстановления отношений, несмотря на мой пенсионный возраст, меня нет-нет да и звали, чтобы помочь разобраться в разных и подчас отнюдь не инженерных делах.
Из соображений секретности строительство станций велось без чертежей. Все приходилось держать в памяти. Не скрою, для меня это было несколько непривычно, особенно попервоначалу. Я даже выразил сомнение в том, что без документов удастся сделать что-либо. Тогда меня провели по некоторым из станций московского метро – фундаментальным, торжественным, живо напомнившим мне подземную часть Эскуриала – и сказали: «Ты видишь? Все это строилось без проекта. И все работает, как часы». Невозможно было найти более убедительный аргумент! И я стал тренировать память.
Не буду описывать тебе работы – это специальная тема; сам туннель выкопали довольно быстро, года за полтора. Я ничего не знаю о нем, кроме того, что тебе рассказал; туннелем занимались русские и отчасти немецкие специалисты. Я работал исключительно над станциями. В Испании была построена лишь одна станция, разумеется в Барселоне; в России же их было создано сто двадцать семь. Ровно восемьдесят станций располагалось непосредственно в Москве; еще четырнадцать – в Подмосковье; дальше, по ходу туннеля, двадцать четыре станции примыкали с северного направления, а остальные девять – с южного. Я слышал о планах вождя построить еще ветку из Грузии (по-моему, речь шла о местечке Цхалтубо), но сбыться им было не суждено, так как не удалось рассчитать траектории, огибающей Черное или хотя бы Азовское Море.
Ввиду почти полного отсутствия коммуникаций, станция как таковая – не очень сложный инженерный объект. Главное в станции – это как до нее добраться. Поскольку все до одной станции врезаны в мою память на всю жизнь, я хотел бы рассказать тебе их схему. Во-первых, тайна туннеля мне кажется интересной сама по себе; во-вторых, она может кому-то и пригодиться…
Мария умолкла. Наступившую тишину нарушал лишь свист ветра – высокий, почти перешедший уже в неслышимый диапазон, – да редкий стук под колесами.
– А дальше? – спросил Игорек.
– Дальше он рассказал мне про вагонетку (собственно, про цепочку, кнопку и унитаз), а потом начал рассказывать про станции, одну за другой, но я, конечно, тут же запуталась. Тогда он любезно пригласил меня посетить его еще раз, пообещав нарисовать все на бумаге.
– Ага.
– Накануне намеченного визита я позвонила ему, но мне сказали, что он серьезно занемог.