Ты меня в краску вогнал.
Если не хотите отвечать, мы можем оставить эту тему. Вернемся к вопросам кровотечения, они не менее интересны.
Фу, какой ты. Мы ругаемся, да?
Есть немножко. Скажем так – пикируемся.
Может, хватит нам на сегодня?
Без секса? Без сладкого примирения? Как это, дорогая? Если бы вчера, это я еще понял бы – хоть какая-то уважительная причина… ;-)
Нет, я так не играю. :-(
Ага! Испугался! Слушай же, мой любимый: я давно уже возбуждаю себя своими красивыми пальчиками, то одним, то другим, но не сильно, по чуть-чуть, иначе, как ты знаешь, я не смогла бы вести с тобой этот захватывающий диалог. И пальчики мои уже давно покраснели от крови. И клавиши тоже окрасились – ты представляешь это? Я вдыхаю запах своих пальчиков. Ну что, тебе это нравится? Ты хочешь меня?
Таким слогом, должно быть, говорят телефонные девочки.
Тебе это нравится?
Да.
Ты хочешь меня?
Я хочу тебя.
Я твоя.
Раздвинь свои ноги. Сейчас я выебу тебя. Я засунул в тебя свой член и ебу тебя, ебу. Повтори. Напиши: «ты ебешь меня». Напиши, хорошо ли тебе.
Ты… я не могу – боюсь, кончу. Но мне хорошо.
Когда мой член выдвигается наружу из окружения русых волос, я вижу, как он все больше окрашивается красным И эти движения все чаще. Чувствую, это будет короткий акт.
Давай кончим вместе.
Давай. Я беру твой красный
Оооооооооооооооооооооооооооо
Удивительный акт. Позже расскажу, почему. Не пиши больше сегодня. Я люблю тебя. Я засыпаю.
Беспомощно стрельнув в Веронику при вопросе об одинаковых мужиках, Глазки опустились, и крупные слезы закапали из них на темно-вишневое дерево столь внезапно и быстро, что платочек даже не успел появиться из сумочки.
– Зайка, – в сердцах бросила Вероника, – ну что же это такое? А ну перестань! Ты что себе позволяешь?
Но слезы Зайкины полили, как дождь из облака, которое долго собиралось и в результате стало совсем большим. Платочек, нашедший наконец применение, промок насквозь за считанные секунды, и даже уровень почти допитой влаги в стакане, расположенном внутри створа слез, понемногу снова стал повышаться.
– Пошли, – сказала Вероника и положила купюру на стол.
Она встала. Ана встала тоже, уткнулась в плечо Веронике, и так, вместе, полубоком, как сиамские близнецы, они и выбрались из гостеприимного бара.
– Поедем к тебе, – решила Вероника. – Тебе нужно успокоиться. И обсохнуть. Я уложу тебя, напою чем-нибудь горячим и чем-нибудь крепеньким.
Они потащились вначале по закрытой для транспорта, вымощенной желтыми плитками улице Кастаньос, потом, размахивая руками перед каждой полупустой машиной – по оживленной Рамбле, потом – слезы Зайки орошали пространство вокруг – между жалобно пищащими светофорами поперек еще более оживленной Майсоннаве, и только свернув мимо Центрального Рынка на улицу Кальдерон-де-ла-Барка, Вероника выловила такси, да и то в обратную сторону.
– Пинтор, – сказала Вероника таксисту.
– Который? Их, знаете ли, несколько.
– Мурильо. Да поживей, а то машина заржавеет.
– Si, señora.
Таксист развернулся и, не считаясь с правилами, поехал кратчайшей дорогой, то есть навстречу одностороннему движению улицы Кальдерон.
– Как это вы? – удивилась Вероника.
– Сеньора плачет, – лаконично объяснил таксист.
– Что-о?
Анютины Глазки от изумления округлились и моментально высохли.
– Извините, – сказал таксист и развернулся опять, – сеньора больше не плачет.
Он обогнул рынок и довез их до дома по правилам.
– Ваше сочувствие, – заметила Вероника, – обошлось нам в лишние пятьдесят песет расходу.
– Сеньора, – с достоинством возразил таксист, – вы неправы: сочувствие бесценно. Кроме того, я рисковал разбиться вдребезги.