– Вот теперь делай кофе, – сказала Ана. – Мы заслужили, не правда ли?
– Да, – сказала Вероника. – Да.
У нее больше не было слов. Слова были и не нужны; она соскочила с постели и вылетела в коридор легко, как птичка; однако, осененная новой счастливой мыслью, вдруг развернулась в коридоре и снова очутилась в спальне, прижалась к Ане на секунду, поцеловала мизинчик на изящной ноге и спросила:
– Ты успокоилась?
Ана с улыбкой кивнула.
– Нет, – потребовала Вероника, – скажи вслух.
– Я успокоилась.
– Не будешь больше?
– Не буду.
– Обещаешь? Обе…
Ана сладко потянулась, неожиданно схватила Веронику за голову и лихим, звонким, вкусным поцелуем залепила ей рот.
– М-м-м…
– Поняла? Быстро кофе, а не то…
– Поняла… Но ты любишь меня?
– Я тебя… я!.. тебя!..
– А-а-а!
Вероника вырвалась и, громко смеясь, убежала.
– Смотрите, – показала Сашенька куда-то вверх.
Они задрали головы. Высоко в небе над ними проплывал одинокий воздушный шар. Бока его были разноцветны и веселы; он вовсе не гармонировал с низлежащим городом. Он гармонировал только с окружающим его небом.
Он медленно плыл над кружевными башнями кафедраля и над кубом Алькасара, соединяя эти немыслимо разные вещи в одно – песочно-желтое, наземное, твердое, – а сам он был из мира мягкого и невесомого, из эфемерного мира эллиптических метаморфоз. Он как бы беззлобно посмеивался над всем, что ниже неба. Вся Испания – знойная, пахучая, пронзительная – на мгновение сделалась провинциальной, грязноватой, смешной. Филипп ощутил неприязнь к шару.
– Тебе нравится? – спросил он у Аны.
– Он красив, – сказала она. – Но он какой-то ненастоящий, и… и… и он где угодно, а это – только здесь.
– А мне нравится, – упрямо сказала Саша.
9
Пробудитесь, пьяницы, и плачьте и рыдайте, все пьющие вино, о виноградном соке, ибо он отнят от уст ваших!
Ибо пришел на землю Мою народ сильный и бесчисленный; зубы у него – зубы львиные, и челюсти у него – как у львицы.
Она пала на лице свое и поклонилась до земли и сказала ему: чем снискала я в глазах твоих милость, что ты принимаешь меня, хотя я и чужеземка?
– Они опаздывают, – сказал Вальд, посмотрев на часы. – Специально? Психологический фон?
– Не комплексуй. Это же обед, кроме всего прочего. Подождем минут десять, а потом сделаем заказ.
– Нет, это позиция.
– Позиция?..
Слово почему-то вызвало у Филиппа озорные ассоциации, и он сам неожиданно для себя расхохотался.
– Ты что? – удивился Вальд.
– Да так. Похоже, у меня роман.
– С этой?.. С домработницей?
– Ну. Странный роман. Нестандартный.
Вальд помолчал.
– Вижу, тебе хочется рассказать. А мне – послушать.
– Наверно…
– А посмотреть чуть дальше – и тебе не хочется рассказывать, и мне не хочется слушать…
– Ты прав. Мы состарились.
– Нет. Состаримся – опять захочется. Просто – не настолько молоды. Взвешиваем все, как обернется… Аптекари. Тоскливо становится, когда подумаю, что вся оставшаяся жизнь так и будет сплошным взвешиванием.
– Ну, – усмехнулся Филипп, – сегодня утром я как-то обошелся без этого.
Сказал – и сразу же пожалел, что сказал. Прозвучало интригующе, а было враньем по сути. Украдкой, стремительно бросился в душ; всяко раздумывал про Зайку в ожидании водочки – стал бы он так себя вести семнадцати лет от роду? Небось валялся бы неподвижно, блаженно улыбаясь, глядя в никуда, до отказа наполненный небывалыми ощущениями и занятый единственно скольжением сквозь все новые проекции этих ощущений. А теперь? Взвешивание. Все то же взвешивание… Вальд прав – мы не молоды. И все-таки Дева хороша… Найти бы пару фраз, чтобы закруглить эту небольшую неловкость… да вот беда – и сказать-то нечего…
– Господа?
Рядом со столиком стояли двое – мужчина и женщина, и Филипп со Вальдом встали, как в кино про приличное общество. Мужчина был моложав, статен и гладок лицом, напоминая преуспевающего бизнесмена из известной рекламы «проезжаешь по Крымскому мосту…». Его спутница, наоборот, ничем не напоминала приятно-безликую героиню того же ролика, будучи смуглой, вызывающе крашеной брюнеткой с порочными глазами, побрякушками на облегающем фигуру темном трико и явным позывом в позе и движении. Классической блядью, короче.