«Сейчас он умрет, – с ужасом подумал Филипп. – Его задели; я не видел, я ничего не видел». Кожаный вздрогнул и уронил сигарету; крупные капли пота покрыли его лоб, лицо исказилось страданием. Он захрипел и схватился рукой за горло.
Официант подскочил, подобрал сигарету, склонился над кожаным в выжидательной позе. Коллеги его притихли, замедлились, зорко следили издалека, стараясь не пропустить момент, когда нужно вмешаться. Анжелика продолжала смотреть вбок, происходящее ее не касалось. Эскуратов, в тревоге, растеряв показное спокойствие, подносил к губам кожаного стакан воды, пытался напоить. Кожаный вяло отстранился от стакана, с трудом проник рукой к себе под куртку, шарил там, покачиваясь, наконец что-то достал, развернул, трясущейся рукой запихнул себе в рот и тогда уже схватил стакан, выпил жадно, буквально влил в себя его одним приемом.
Кажется, обошлось. Кожаный дышал тяжело, был по-прежнему бледен, но глазки его снова спрятались вглубь, а взгляд стал осмысленным. Анжелика посмотрела на него и ободряюще улыбнулась. Официант исчез. На периферии зала опять возникло движение.
– Бывает, – сочувственно сказал Эскуратов.
Кожаный покосился на него с плохо скрываемой злобой. Однако Эскуратов уже полностью овладел собой. Он будто и не заметил злобного взгляда; смотрел на кожаного заботливо, улыбался ободряюще, почти как Анжелика.
Молчание сделалось невыносимым.
– Ладно, – буркнул кожаный. – Выкрутил.
– Мы договорились? – спросил Эскуратов.
– Да.
– Отлично. Очень рад… Может, хотя бы сейчас закусим? По чуть-чуть, может быть?
– Сказал же, некогда, – тоскливо отмахнулся кожаный, вытер лоб салфеткой и с усилием встал.
Обошел круглый стол и наклонился, прижал скатерть лапищами, разместил рядышком с головами Вальда и Филиппа свою стриженую голову, все еще бледную, похожую на череп, просверлил глазками их обоих одновременно – сделал все так, что у Филиппа поджилки затряслись.
– А вы, умники, смотрите: если что-нибудь к ним подцепите… не рядом с ними – это ваше дело – а к ним, вы поняли? К ихнему узлу… или хотя бы к той кишке, за которую они заплатят…
Филипп и Вальд тревожно переглянулись.
– Например?.. – нервно осведомился Филипп.
Кожаный улыбнулся улыбкой черепа.
– Ну, там… банкоматик с первого этажа… интернатишко для населения… понятно, да? – Улыбка его пропала. – Чего молчите? Вы поняли?
– Как же не понять, – негромко сказал Вальд, довольно-таки хладнокровно глядя в пространство. – Захочется им, чтоб подцепили – наверное, нас известят?
Он перевел взгляд на Эскуратова.
Тот дружелюбно фыркнул, красиво руками развел – да что вы, ребята, говорил жест, разве здесь могут быть проблемы…
– О’кей, – ухмыльнулся кожаный, – живите…
Он выпрямился.
Анжелика встала и томно произнесла:
– До свидания, мальчики…
Как в кино, встали все остальные. Двое пошли к выходу – кожаный и Анжелика за ним.
– Уф! – облегченно сказал Эскуратов.
Трое посмотрели друг на друга и рассмеялись – нервно, негромко, так, что уходящие уже не могли их услышать. Сладким, заслуженным призом были десять секунд этого общего смеха, когда они – предприниматели – ощущали себя единым целым против враждебной им стихии насилия, страха и хаоса.
– Вот и ладно, – сказал Эскуратов, отсмеявшись и тоже вытерев лоб, вспотевший от всего происшедшего. – Это надо отметить… По чуть-чуть, а? Официант! За начало переговоров.
– Переговоров по существу, – не удержался Вальд.
– О, да. Не дожидаясь никакого кофе.
Выбросив из головы нелепый, ярмарочный воздушный шар, отогнав его от себя, как назойливую муху, Филипп опять потащил своих дам в переплетение узких переулочков. Они походили туда-сюда и остановились перед маленькой церковью, какой-то уже по счету.
– Смотри, – сказала Зайка, – Санто-Томе.
– «Похороны графа Оргаса», – отозвался он.
– Зайдем?
– Конечно.
Вход в церковь стоил по триста песет с каждого – вообще-то дороговато за одну-единственную картину… но зато за какую!.. Здесь, в отличие от остального Толедо, было много людей; они толпились рядами, ожидая своей очереди приблизиться; и, хотя время стояния перед шедевром не было специально ограничено, простое приличие не позволяло слишком долго занимать там кусок довольно-таки неширокого пространства. А ему хотелось стоять еще и еще, чтобы в охотку рассмотреть эти загадочные, значительные узкие лица, и небесный сонм, и самого графа, ставшего поводом для столь большого собрания – все то, что он много раз видел в альбомах и что, конечно же, совсем по-другому виделось в подлиннике. «Вообще-то в Эль Греко не так уж и много испанского духа, – негромко сказал кто-то рядом по-русски. – Скажем так, не во всем. Грек есть грек… Но это – очень, очень испанское». Филипп опомнился; он понял слова, но смысл – вряд ли; он поискал глазами говорящего, но не нашел; зато увидел Зайку и Сашеньку, которые стояли позади людей и, заметив, что он наконец оглянулся, замахали руками, чтобы привлечь его внимание.