Испанский театр

Учтивость пущена на ветер.
Кто не заботится о ней
В погоне за наружным блеском,
Тот чванный и пустой глупец:
В великом он безумный мот,
А в малом он скупец презренный.
Я был тогда одним из тех,
Кто всюду видит оскорбленье:
То не взглянули на меня,
А то взглянули слишком дерзко.
Вот настоящее безумье —
Когда в припадке подозренья
Желают знать, о чем молчит
И что подумал первый встречный!
Да раз он вслух не говорит
Того, что я приму за дерзость, —
Чего ж еще? И мне ль желать,
Чтоб произнес он оскорбленье?
Ведь если все таит он в сердце,
Так должен радоваться я,
А не в обиде быть смертельной,
Из-за чего бы ни скрывал
Он недовольство и насмешку:
Из страха ли он промолчал,
Или проникся уваженьем.
И стольких нажил я врагов,
Что поводов для столкновенья
Отыскивать не приходилось.
Я от дуэли шел к дуэли,
Я дрался чуть не каждый день.
И так как от отца в наследство
Я, слава богу, получил
И руку верную, и деньги,
Я отводил удары шпаг
И уклонялся от возмездья,
И только раненых врагов
Ночной дозор хватал на месте.
Прослыв бесстрашным, можно жить
И убивать без спасенья,
А правосудие с одними
Убитыми имеет дело.
Недолго это продолжалось.
Я вышел цел и невредим,
Но нищ из этих переделок.
Как деньги в грех меня ввели,
Так и возмездия избегнуть
Мне только деньги помогли.
Чтоб быть свободным, стал я бедным.
Юнец богатый и беспутный —
Как брошенное в щелок едкий
Белье. Отмоется оно,
Но ткань протрется, поредеет
И разорвется. Так и я —
Все пятна шумных похождений
Я золотой водой смывал,
И вот домылся, наконец,
До чистоты и до крушенья.
Конец каретам и нарядам!
Как передать тебе, Такон,
Что пережил я, что я вынес
В те дни паденья моего?
И вот когда всего больнее
Я это ощутил, Такон:
Я шел по улице пешком
И вспомнил… Боже, сколько шума
Наделали мои лакеи
В тот день, когда я обновил
Мою последнюю карету!
И вот теперь я шел пешком,
Чтоб заказать себе калоши
Для зимних месяцев. Но это
Еще не худшая из бед.
Нет, хуже то, что с разореньем
Я потерял все, что имел,
Но только не высокомерье.
Я был, как прежде, безрассуден,
Так безрассуден, что терпенье
Закона этим истощил.
И тем опасней было дело,
Что беззащитен я и наг
Стоял под градом стрел судейских.
И каждая теперь стрела
Могла вонзиться прямо в тело.
А это привело к тому,
Что я забыл в моих тревогах
Мою прекрасную сестру,
Прекрасную и молодую,
И безрассудную, как я.
На своенравие и смелость
Я сам толкал ее невольно.
Я не присматривал за ней,
Я на своей жил половине,
Она всегда была одна, —
Я честь оставил без присмотра.
Проснувшись ночью, иногда
Я чувствовал невольный трепет,
Я думал: быть беде, придет
Расплата за мою беспечность.
И вот однажды ночью (холод
По голове моей проходит
От этого воспоминанья,
И ты, Такон, не удивляйся,
Но в первый раз такое чувство
Тревожное в меня проникло
И сжало сердце, — я смеялся
Над всем, мне все казалось шуткой,
Я истинных страстей не знал),
Так вот, Такон, вскочив с постели
От этих мыслей беспокойных,
Я тихо вышел черным ходом
В наш сад. Какой-то незнакомец,
Стоявший около дверей,
Шагнул навстречу мне и дерзко
Меня окликнул: «Кавальеро,
Назад!» Дыханье захватило
Тут у меня. Подумай только:
Наглец какой-то в нашем доме
Расположился как хозяин
И смеет оскорблять меня.
«А кто со мною говорит?» —
«Слуга, которого хозяин
Оставил эту дверь стеречь». —
«А мне велел хозяин дома
Узнать у вас, кто вы такой!» —
Воскликнул я. «Не повинуюсь», —
Ответил он. Тут я вскричал:
«Тогда я выполню другой
Приказ: убить вас, и войти,
И все, что встречу, уничтожить».
В ответ схватился он за шпагу.
На звон оружия из дома
Сейчас же выбежал другой,
И на меня напали оба.
Мне было трудно отбиваться,
Но я с невиданною силой
Напал на них. Я говорю
С тобой об этом поединке,
А у меня такое чувство,
Что я опять стою со шпагой,
Хоть эта ночь давно прошла.
Они ко мне шагнули ближе,
И я обоих заколол.
Один не вымолвил ни слова,
Другой успел еще воскликнуть:
«Священника!» Я с бурей в сердце
Перешагнул через обоих
И бросился искать сестру
Преступную в ее покоях,
Но дом был пуст, и в темноте
Мне отвечало только эхо.
Она, конечно, убежала,
Увидев, что я знаю все.
Я понял, что отмстить ей трудно
И что опасность велика,
Хоть мне и было оправданье
В том, что задета честь моя.
Но слишком много накопилось
За мною дел, притом ведь я
Не мог уже теперь укрыться
За золотым своим щитом.
Сестра, наверное, укрылась
В каком-нибудь монастыре,
А всем, что здесь произошло,
Я обесчещен и поруган,
И даже рассчитаться я
За унижение не в силах.
Что мог бы сделать я еще?
Не вызвать же на битву небо!
И я решил бежать, бежать
От мест, где был я опозорен.
И тут, на улице, я встретил
Тебя. Не говоря ни слова,
Тебя с собою я увлек,
Без всяких сборов и без денег
Покинул в темноте Севилью, —
И вот мы, наконец, в Мадриде,
Измученные, без поддержки,
И без знакомства, и без крова
Над головой, и без надежды
Его найти. И потому,
Когда опять, Такон, ты видишь,
Что я без памяти влюбился
И что способен я увлечься
В такой нужде, в такой беде,
Ты, подводя итог безумным
Моим поступкам и порывам,
Уж заодно прибавь и это,
Не удивляясь ничему.