Лист вдруг подумал, что в детстве он не знал, что такое танк и пластмасса, и мечталось ему о лихой кавалерийской атаке улан в высоких киверах с синими султанами, развевающимися по ветру, и еще он подумал, что война его детства была все же более жестокой, ибо удар сабли означал зримую гибель противника, а сейчас снаряд, загнанный в ствол пушки, поражает невидимого врага, и, нажимая кнопку, танкист не видит смертельной боли в глазах такого же, как и он, юноши и не должен, испытывая радость победы, постоянно представлять себе смерть такой близкой, кроваво-дымной и явственной – протяни руку и пальцы ощутят что-то липкое, пульсирующе-горячее. Раньше, продолжал размышлять Лист, солдату было труднее, ибо он давал клятву на крови. Теперь, в век техники, солдат не видит моментального результата его поступка. Он лишь нажал курок, и в километре от него начал корчиться в судорогах и кричать длинным, последним, а потому детским криком такой же человек, одетый в такую же зеленую форму, с той лишь разницей, что на плечах его другие погоны, а на пилотке иная кокарда, но он, немецкий солдат, не видит и не слышит этого, ибо техника, поставленная на службу войны, победила барьер расстояний.
Летчик, обернувшись, протянул фельдмаршалу маленький листок бумаги, на котором радист записал скачущим почерком: «Командующий авиацией генерал Дикс приглашает сделать посадку возле его штаба – обещает охоту на вальдшнепов и ужин».
Лист посмотрел на часы. Было около семи. В десять обещали звонить из ставки фюрера. В конце концов, разговор можно перевести на штаб Дикса: вчера сюда провели кабель прямой связи.
Лист тронул указательным пальцем спину радиста, которая показалась ему безжизненной из-за того, что мягкая кожаная куртка промерзла на ветру; тот обернулся, и фельдмаршал кивнул ему головой.
Дикс обосновался в загородной даче известного софийского врача, который эмигрировал в Англию сразу же после ввода германских войск: в стране пошли разговоры о скорой войне.
Особнячок стоял в дубовой роще на склоне горы. В саду пахло прелыми листьями, и в небе, где угадывался узкий серп молодой луны, трепещуще стыл жаворонок.
Лист долго любовался птицей, чувствуя за спиной почтительное молчание Дикса и его свиты.
– Сколько нежности и беззащитности в этой божьей твари, – тихо сказал фельдмаршал и закрыл глаза. – Когда я слушаю жаворонка, мне всегда видится спелая рожь, пыльная дорога, в которой тонет золотое солнце, и повозка на мягких высоких рессорах, когда отец возвращался с перепелиной охоты…
– Позавчера я взлетал с нашего здешнего аэродрома, – негромко сказал Дикс, – и почувствовал сильный удар по фюзеляжу, когда набирал высоту. Я ударил птицу. Разность скоростей сообщила маленькому комочку мяса непомерную ударную силу.
– Как ужасно вы сказали, – заметил Лист, – «маленькому комочку мяса».
– Но это правда, фельдмаршал.
– Спаси бог моих внуков от такой жестокой правды. – Лист обернулся к Диксу и мгновение рассматривал сухое лицо генерала так, словно впервые увидел его. – Как у вас с подготовкой?
– Летчики в состоянии боевой готовности на аэродромах, господин фельдмаршал.
– Им есть где отдохнуть?
– Возле взлетных полос оборудованы палатки, подвезены кухни, саперы приготовили в лесу столы и скамейки из молодых березок.
– Почему вы не дали отдохнуть людям в домах?
– Дороги здесь истинно славянские, господин фельдмаршал, узкие, все в выбоинах, а с утра пойдут танки. Я прогадал бы во времени. Летчики значительно лучше отдохнут в палатках.
– Какой ужин им приготовят?
– Получено много шоколада; охотники настреляли дичь – вальдшнепов, зайцев и косуль…
– Косуль? Сейчас? Они же рожают в это время…
– Так или иначе, здесь будет фронт, господин фельдмаршал.
– Здесь? – удивился Лист. – Здесь не будет фронта. Там будет фронт. – Он кивнул головой на юго-запад, сразу же сориентировавшись по солнцу, которое опустилось к лесу. – Мы успеем на тягу?
– Если вы решите меня инспектировать, то наверняка опоздаем, – почтительно пошутил Дикс.
– В другой раз не зовите в гости. Будете впредь знать, как приглашать командующего…