Карлос хотел с кем-нибудь поделиться своими чувствами. Ему нужен был человек, способный понять его.
Прежде он любил свою тетю Хуану, но та в последнее время стала какой-то странной. Она беспрестанно молилась, не желала говорить ни о чем, кроме спасения души и будущей жизни, а по дворцу ходила в капюшоне, закрывавшем ее лицо. Филипп и его прабабка тоже были не без странностей – но Хуана не походила на них. Она не хохотала их диким хохотом, не делала ничего уж слишком необычного. Ее единственная крайность заключалась в иступленной религиозности, результатом которой, как ни парадоксально, стала глубокая меланхолия. Вероятно, ей было уготовлено не худшее место на небесах, но это, полагал Карлос, не делало ее приятным собеседником здесь, на земле.
Впрочем, с кем же еще он мог поговорить? Ему слишком многое хотелось узнать. Вот когда он пожалел, что пренебрегал учебой. Карлос не понимал по-французски; не читал даже на латыни. Он почти не знал истории своей родной страны, не говоря уже о других. Ах, если бы он чуть серьезней относился к тем урокам! Но откуда ему было знать, что у него будет такая красивая и образованная невеста? И кто же мог подумать, что он захочет понравиться ей?
– Тетя Хуана, – однажды спросил он, – а какой он из себя, этот французский двор?
Она поджала губы и надвинула капюшон на лицо. Затем сказала:
– Все французы – безбожники. Во времена их прежнего короля французский двор был самым развратным в мире. Не думаю, что с тех пор он мог измениться в лучшую сторону.
– Тот безбожный король – ее дед, – с удовлетворенным видом сказал Карлос.
Но ему хотелось бы знать и другие сведения из области французской истории – чтобы не оставаться прежним невеждой и недоучкой. Он должен был стать умным, образованным человеком. Таким, какой мог понравиться Елизавете де Валуа.
– А чем занимались при дворе ее деда? – спросил он.
– Там без конца устраивались балы и маскарады. И все читали книги – омерзительнейшие творения – да еще чествовали тех, кто написал их. Король Франциск был величайшим врагом твоего деда… и самым порочным человеком в мире.
– Ты говоришь о нем так, будто он был еретиком.
– Нет, он был не настолько порочен.
– Мой дед однажды взял его в плен, – желая показать некоторую осведомленность в истории, сказал Карлос. – И ее отец тоже побывал в плену у моего деда – когда был еще совсем маленьким мальчиком. Хуана, а как ты думаешь, скоро мой отец позволит ей приехать ко мне?
– Не знаю, Карлос. Все зависит от воли твоего отца и от намерений короля Франции. Сейчас они заключили мир, но если снова начнется война…
Хуана пожала плечами.
– Ты хочешь сказать, что они снова могут начать войну? – Лицо Карлоса побледнело, губы задрожали. – Если мой отец пойдет на войну с Францией, то я… я… я убью его!
– Тише, тише, Карлос. На тебя опять находит плохое настроение. А ведь я говорила тебе, что нужно делать, когда это случается с тобой. Становись на колени и молись.
– Не хочу молиться! Не хочу!.. Я убью его… убью…
– Карлос, ты обещал исправиться. Что она подумает о тебе, если увидит тебя в таком состоянии?
Он наморщил лоб.
– Но ведь будет война… ее не пустят ко мне.
– Сейчас войны нет, и она приедет, как только будут обговорены все условия брака.
– Мой отец никогда не пустит ее ко мне. Он меня ненавидит и не хочет, чтобы я был счастлив. Так было всегда.
– Это ты так думаешь – потому что на тебя нашло плохое настроение. Твой отец желает прочного мира с Францией и поэтому будет рад еще одной связи с правящим домом этой страны. Он уже давно обратил внимание на старшую дочь Генриха Французского. Ну, посмотри на ее портрет. Видишь, как она красива? А главное – твоего возраста. Это большая удача для тебя.
Он вытащил медальон, посмотрел на него, все еще продолжая всхлипывать. Но разглядывание ее портрета, как всегда, успокоило его.
– Я боюсь, мой отец не захочет, чтобы я обладал таким счастьем.
– Заблуждаешься, Карлос. Твой отец желает видеть тебя счастливым. И он будет очень доволен, когда мы ему скажем, что ты стараешься быть достойным своей невесты.
– Я уже не отвлекаюсь на уроках. Я стараюсь быть умным.
– А молишься?
– Каждое утро и каждый вечер. Я молюсь о том, чтобы ее приезд не откладывался надолго. Как ты думаешь, святые угодники помогут мне?
– Помогут, если это пойдет тебе на благо.
Он вскочил на ноги.
– Я спрашиваю – помогут? Это пойдет мне на благо! Я знаю, это для меня благо! Она мне делает добро… потому что теперь я учу уроки… Я стал спокойней, выдержанней…
– Только они могут знать, что для тебя хорошо, Карлос.
– Я тоже знаю! Да, знаю! – закричал Карлос.
– Тебе нужно учиться, стараться быть умным мальчиком. В жизни всякое может случиться – не только хорошее. Но, что бы ни случилось, все может обернуться твоим благом. Один Господь знает, что хорошо для тебя, а что – нет.
– Если ее не пустят ко мне, я… я…
Она в ужасе посмотрела на него, ожидая услышать какое-нибудь богохульство. Однако он вдруг осекся, а потом продолжил:
– Я буду ненавидеть тех, кто не давал ей приехать ко мне. Да – ненавидеть!..
Мелко перекрестившись, она упала на колени и подняла руки к потолку. Капюшон упал на плечи, и ее лицо показалось Карлосу таким странным, что на какое-то время он онемел.
Он смотрел на ее шевелящиеся губы, слышал ее слова. Она молилась о нем, но что-то в выражении ее лица заставило его задрожать от страха. Он оглянулся. Иногда в присутствии тети Хуаны – которая предпочитала разговаривать с ним наедине – у него появлялось такое чувство, будто в комнате есть кто-то еще.
Он пролепетал:
– Хуана, я молюсь каждый вечер. Я хочу видеть ее в этом дворце… любить ее…
Хуана поднялась с колен.
– Если Бог пожелает, так все и будет.
Не переставая дрожать, он еще раз взглянул на медальон.
– Елизавета, – прошептал он, – я люблю твое имя, но его трудно выговорить. Оно французское, да? У нас есть почти такое же – Изабелла. Я хочу называть тебя этим именем. Изабелла… моя маленькая Изабелла… ты молишься о том, чтобы поскорее приехать в Испанию?
Филипп взял со стола письмо от графа Ферийского и еще раз прочитал его. Граф казался ему самым подходящим человеком для миссии в Лондоне: он был очень хорош собой, а новая английская королева обожала красивых мужчин; де Ферия в совершенстве владел искусством лести, а Елизавета была тщеславнейшей из женщин; кроме того, де Ферия свободно говорил по-английски, а недавно и обручился с Джейн Дормер. Следовательно – кто лучше него мог справиться с задачами испанского посла в этой варварской стране?
Однако с новой английской королевой граф все еще не нашел общего языка.
Она по-прежнему слушала мессу, религиозные обряды в Англии не изменились с дней ее сестры, а преследования еретиков прекратились сразу после коронации Елизаветы. И все же, все же… Временами эта женщина бывала до смешного кокетлива, а затем вдруг преображалась, становилась проницательной и расчетливой – как будто уже не она, а умудренный жизнью политик поглядывал на собеседника из-за ее позолоченного веера. Ни на один важный вопрос от нее невозможно было добиться прямого ответа; она лукавила, никогда не говорила «да» или «нет», давала неопределенные обещания и тут же отказывалась от них.
«Вот видите, Ваше Величество,– писал граф Ферийский, – с какого сорта женщиной нам приходится иметь дело – она из тех, у кого на языке мед, а под языком лед. Любое ее согласие и уверение в дружбе можно понимать, как вежливую форму отказа обсуждать суть дела. Никогда не поймешь, что у нее на уме. Она сказала: «Мария назвала меня своей преемницей, но я не вижу причин благодарить ее за доставшуюся мне корону и выполнять условия, которые она при этом поставила. Я имела все права на трон, и по закону никто не мог меня лишить их». Как Вы понимаете, это почти прямой вызов Вашему Величеству, поскольку новая королева не может не знать, как Вы хлопотали за нее перед Марией.