Он всегда уходил последним. Когда все гости разойдутся, он успокаивался, и они втроем за стаканом молока обсуждали прошедший вечер. Старик приходил в веселое настроение — враги не узнали бы его, если бы могли видеть его в такую минуту! Он смеялся так, что по щекам его текли слезы. Иногда он снимал ботинки. Только здесь, в этой небольшой комнате, он и мог чувствовать себя непринужденно. Однако вряд ли мистер Хазерли забывал хоть на миг, что эта молодая пара никакого, по существу, к нему отношения не имеет и что только горькое разочарование в собственной семье заставило его создать для себя эту вторую, искусственную жизнь. Наконец он поднимался с кресла. Тереза поправляла ему галстук, смахивала крошки со смокинга и наклонялась для поцелуя. Виктор подавал ему шубу. Они прощались нежно, как родные.
— Берегите себя хорошенько, — бормотал старик. — Кроме вас, у меня никого нет.
Однажды, после очередного вечера у Маккензи, мистер Хазерли умер ночью, во сне. Хоронить его повезли на родину, в Вустер. Семья, очевидно, хотела скрыть время и место похорон от Виктора, но он без труда все разузнал и вместе с Терезой явился в церковь и оттуда проследовал на кладбище. Старая миссис Хазерли и ее незадачливые дети сгрудились над могилой. Они вряд ли и сами могли разобраться в той мешанине чувств, которую испытывали во время погребения.
— Прощай, прощай! — крикнула миссис Хазерли тусклым, невыразительным голосом и поднесла руки ко рту — привычка, от которой она так и не могла избавиться, несмотря на то, что покойный приходил из-за этого в бешенство и готов был ударить ее.
Если подлинное горе является привилегией, то этой привилегией в полной мере обладали Маккензи. Они были раздавлены. Когда умерли родители Терезы, она была так мала, что об этом горе у нее не осталось сколько-нибудь отчетливых воспоминаний, а родители Виктора — кто бы они ни были — умерли несколько лет назад, то ли в Англии, то ли в Шотландии. И вот у могилы Хазерли оба, казалось, переживали какое-то давно копившееся горе; казалось, в этой могиле они хоронят больше, чем одного старика.
Дети мистера Хазерли не разговаривали с Терезой и Виктором. Маккензи даже не были упомянуты в завещании. Примерно через неделю после похорон правление избрало сына покойного мистера Хазерли президентом фирмы, и новый президент ознаменовал свое вступление тем, что прогнал Виктора. Из года в год ему ставили в пример этого трудолюбивого чужака, поэтому не удивительно, что он испытывал к Виктору глубочайшую неприязнь.
Виктор нашел другую работу, но былая близость с мистером Хазерли оказалась помехой в его деловой карьере. У старика было много врагов, и Виктор унаследовал их всех до единого. Он проработал немногим больше полугода и был вынужден уйти. Затем он нашел себе другую работу — временную, как он говорил себе, пока не подберет что-нибудь получше. Однако ничего не подвертывалось. Им пришлось отказаться от квартиры, нанятой для них еще мистером Хазерли, а мебель продать, и теперь они кочевали с места на место. Впрочем, нет смысла описывать все неприглядные комнаты, в которых они ютились, и рассказывать о различных работах, которые перепробовал Виктор. Попросту говоря, чете Маккензи пришлось туговато, и на некоторое время мы теряем их из виду.
Следующее действие происходит в предместье Питтсбурга, на благотворительном вечере в пользу американской скаутской организации для девочек. Гости пришли в смокингах. Устроители сняли для бала большое помещение Солсбери-холла в надежде, что люди из любопытства раскошелятся и станут покупать двадцатипятидолларовые билеты. Роль хозяйки на балу играет миссис Браунли, вдова стального магната. Дом принадлежит ей и тянется на полмили вдоль одной из гор Аллеганского хребта. Солсбери-холл — замок, вернее, несколько замков и особняков, собранных воедино. Тут есть и башня, и бойница, и подземелье, и ворюга — точное воспроизведение ворот в Шато-Гайяр. Камни и дерево для Большого дома, равно как и латы, украшающие его вестибюль, привезены сюда из-за океана. Хозяевам Солсбери-холла пришлось столкнуться с рядом неразрешимых проблем — непременных спутников всех построек подобного рода. Прикоснитесь к любой кольчуге в оружейной— и ваши пальцы будут в ржавчине, а копия фрески Мантеньи в бальной зале обезображена отвратительными пятнами сырости.