Теперь я читал нобелевского варианта Лоренца другими глазами, его умозаключения не были для меня абстрактны, а оделись в кровь и смертный пот того, что я творил во имя ложно понятого добра.
«Внутривидовая агрессия, — писал ученый, — необходимая часть организации всех живых существ, сохраняющая их систему функционирования и саму жизнь. Она может допустить ошибку и при этом уничтожить жизнь. Но в великом становлении органического мира эта сила предназначена к добру. Оба Великих Конструктора — Изменчивость и Отбор, — которые растят все живое, избрали именно грубую ветвь внутривидовой агрессии, чтоб вырастить на ней цветы дружбы и любви».
Я пробегал главу за главой, как бы заново узнавая о том, что в перенаселенных регионах (в мегаполисах, в зонах для осужденных) порождается повышенная агрессивность на уровне неосознанных инстинктов. Тех инстинктов, тех, заложенных в любое живое существо, программ, которые заставляют китов выбрасываться на берег, многотысячные стада хомяков или крыс топиться в море, а муравьев перекочевывать в другие места, поедая все на своем пути. Люди, подчиняясь этим программам, начинают вредить друг другу бессознательно, стараясь урегулировать количество населения на конкретной площади до терпимого размера, не понимают этого и доводят себя до нервных срывов, до умопомешательства. Увеличивается число естественных хищников — санитаров: преступников, маньяков, садистов.
Все это было и сложно, и просто. Знал же я, к чему приводило поголовное истребление волков или кровососущих насекомых — к вырождению их потенциальных жертв: копытных животных. Даже воробьи, которых так резво истребили китайцы, необходимы для нормальной жизни других животных и людей. Не зря китаезам пришлось их потом закупать за границей и вновь разводить.
Вот я написал (надиктовал, надумал) китаезы. Бессознательная внутривидовая агрессия, направленная на несколько иной вид хомо сапиенс. Хотя, лично мне китайцы никакого вреда не принесли. А все равно, некое раздражение возникло, стоило о них вспомнить, злорадство — так вам, мол, и надо, убийцы веселых птичек. Будь на их месте русаки из моего родного города в Сибири, даже мысли бы не возникло писать о них уничижительно.
Впрочем, тот же Лоренц доказал, что вовсе не убийство является конечной целью инстинктивной агрессии, а подчинение, унижение, подавление. Среди животных одного вида убийство соперника — редчайшее явление, случайность. Хищники разного вида тоже никогда не сталкиваются в поединках, все эти, столь модные на телевидение, схватки между медведем и тигром, крокодилом и анакондой, леопардом и волками — чушь собачья. У людей агрессивность проявляет себя в более жестоких формах, чего стоит, например, конкуренция на коммерческом фронте. Но и тут сознательное убийство конкурента — редкость.
Я со своим планом уничтожения преступности для естественной эволюции превратился в неожиданный фактор, выходящий за логику самой Природы. Нечто, вроде катаклизма, стихийного бедствия. Впрочем, СПИД — тоже своего рода стихийное бедствие. Но он выбивает из человеческого сообщества гомиков и наркоманов, превращается в некий запрет, знак опасности. Почему же я не могу стать таким беспощадным «СПИДом» для преступников. Надо лишь оставлять при каждой расправе одного в живых, чтоб сеял страшные слухи.
От мыслей меня отвлек сигнал визита. Наверное, опять этот неугомонный разведчик кого-нибудь прислал.
— Кто там? — спросил я, не поворачивая головы.
Проводник немедленно странслировал мои слова на спикер у калитки.
— Владимир Иванович, нам необходимо поговорить. Я владелец местной газеты «Авоська», может читали?..
— Сейчас выйду, — сказал я, неохотно вставая с лежака, одного из многих оборудованных Матром в разных уголках моего подземного Эдема.
Это были замечательные лежаки, подстраивающиеся под любой изгиб моего тела, автоматически принимающие любое положение, хоть кресла-качалки, хоть матраса, а вдобавок они самоочищались от песка или пыли и всегда были нужной температуры: в жару прохладные, а в холодные дни (я не хотел устанавливать в своем микромире абсолютно ровный климат, чтоб не превратиться в тепличное растение) теплые.
Некий невидимый кокон обволок меня и вбросил из подземелья в дом, прямо в прихожую. Я вышел во дворик, подошел к калитке. Ну конечно, самолично пожаловал ГБешник фуев!
— Чем обязан? — спросил я. — У вас, господин Скорынин, дел других нет, чем человека на отдыхе доставать? На сей раз самолично пожаловали.