Я стоял неподвижно. Я оцепенел.
Волк последний раз дернулся и затих. Маша отвалилась от него, как сытая пиявка, ватной игрушкой раскинулась на траве. Веки ее дрогнули, блеснули белки. В этот же момент открылись веки волка. Стеклянные мертвые зрачки…
Я сел на траву. Вокруг все еще стояла тишина, в следующий момент она рухнула и в уши мне ворвался разноголосый гвалт зверинца.
Я передернулся, отгоняя кошмар, посмотрел, будто хотел запомнить, на два тела: теплое живое и теплое мертвое, поднял Машу на руки и, запинаясь, пошел к выходу.
Я совсем забыл про лаз в заборе, вышел через главный вход, причем сторожа мне почему-то открыли, не спросив ни о чем.
Дома я положил Машу на кровать и долго сидел рядом, щупая пульс. Пульс и дыхание были ровными — девочка крепко спала.
Постепенно я успокоился, накрыл ее одеялом, вышел на кухню. Больше всего я нуждался в стакане водки.
Постепенно мысли мои начали упорядочиваться, и утром рано я позвонил в зоопарк, чтобы уточнить одну из этих мыслей.
«Да, — ответили мне из дирекции, — один из волков найден возле вольера. Сдох, скорее всего от удушья. волк очень старый…»
Какой-то кубик моих догадок стал на место. Я знал, что стая иногда убивает или изгоняет умирающих животных, что этот рефлекс иногда проявляется и у домашних… Я сам видел, как к сбитой машиной дворняге подбежала другая, оттащила ее с проезжей части, лизнула, а потом схватила за горло и задушила. Что это? Гуманность природы для того, чтобы сократить время предсмертных мук?
Но если это так, то я живу не со странной девочкой, а с животным, или с самой Природой, которая в моих глазах может быть и доброй, и безжалостной. С одинаковым равнодушием. Ибо знает, что творит, ибо далека от нашей надуманной морали. Так, или примерно так, рассуждая, я зашел в комнату, убедился, что Маша спит спокойно. Глядя на ее мирное личико, я никак не мог совместить эту Машу с той, в зоопарке.
В конце концов я прилег рядом с ней поверх одеяла и незаметно заснул.
Снились мне всякие кошмары: змеи с человеческими головами, говорящие крокодилы, русалки с кошачьими мордочками. Вдруг появился волк и спросил Машиным голосом, как меня зовут.
Я открыл глаза: Маша теребила меня за плечо.
Стояла сбоку и смотрела на меня зелеными глазищами.
— Я есть хочу, — сказала она и засмеялась. Я впервые услышал ее смех. Он был хорошим — легким, светлым. — Очень хочу, — повторила она, и я удивился множеству перемен. Речь потеряла отрывистость, лицо стало подвижным, глаза распахнулись. Глубина их — почти океанская, цвет не был постоянным, менялся с каждым мгновением.
— В зоопарк поедем? — спросил я осторожно.
— Зачем? — удивилась она.
— Тогда поедем в ресторан, — сказал я. — Мне лень готовить.
Мы поехали в маленький кооперативный ресторанчик, в котором из-за высоких цен почти не бывает народа. Метрдотель подвел нас к тучному полковнику, еще не сделавшему заказа. Толстяк оживился.
— О, вы с дамой! — засюсюкал он. — Прошу, прошу! А то я тут в одиночестве…
Я чопорно поклонился, а он продолжал разглагольствовать:
— Соскучился, знаете ли, по столице-матушке, по звону ее, шуму. Специально по дороге к морю завернул погурманствовать.
«Э-э, — подумал я, — неплохой гусь, жирный. Может, он в карты любит?»
— Дочку решили побаловать? — не унимался полковник.
Я хотел ответить, что это моя племянница, но Маша опередила:
— Да, это мой папа. И мы тоже скоро едем к морю.
— С Дальнего Востока, — пояснил я, — в отпуск.
Полковник привстал:
— Дронов Петр Яковлевич.
— Очень приятно, Ревокур Владимир Михайлович. А это Маша.
— С супругой?
— Я вдовец.
Я сказал это и покосился на Машу, заранее почему-то зная ее реакцию.
— Да, — сказала она невозмутимо, — наша мама давно умерла, я ее не помню вовсе.
Полковник сделал вид, что знаком с тактом.
— Извините, я не знал… — Он потер ладони при виде официанта. — Что будем пить?
Я посмотрел меню и передал Маше:
— 3аказывай.
Она спокойно отодвинула коленкоровый буклет:
— А зачем читать? Я и так знаю, чего хочу: жареную картошку и мороженое.
Все улыбнулись. Я сделал заказ и добавил для Маши кофе-гляссе и бульон.
Первый тост полковник поднял за Дальний Восток.
Сам он, как я понял, служил недалеко от Норильска. Впрочем, о службе он не распространялся, но зато выдавал грубоватые солдатские истории, смачно ел и пил. Я все подливал ему, а сам хитрил: то вылью бокал в цветочную вазу, то только пригублю. К концу трапезы полковник изрядно окосел, мы немного повздорили, кому платить за стол, поймали частника и решили кататься по Москве.