Маша уселась рядом с шофером, а я «случайно» обнаружил в кармане нераспечатанную колоду карт. Я, кстати, действительно забыл про эту миниатюрную, особым образом «заточенную» колоду в пиджаке, так как давно не надевал костюм.
— О-о, — сказал я, — как же это я забыл? Купил вчера на Арбате, незаменимая вещь в дороге.
Дальше начиналась голая техника. Вскоре бравый воин забыл и про Москву, и про море. Шофер попался понимающий, крутил нас по Садовому кольцу, все шло тип-топ, но Маша вдруг закапризничала.
— Домой хочу, — тянула она с настырной монотонностью.
— Ну, поедемте к вам, — сказал полковник. Он отдал уже больше двенадцати тысяч и ему не хотелось прерывать игру.
В мои же планы не входило знакомить «партнера» с местом нашего жительства.
— Маша! — одернул я девчонку. — Ты что, подождать не можешь?
— Домой хочу, — продолжала ныть она.
Я разозлился:
— Тебя в пять утра ни с того, ни с сего потянуло вдруг в зоопарк. И я поехал с тобой — без звука! А тут ты запросила… Может, в туалет тебе захотелось?..
Маша, вздрогнув, обернулась — взгляд ее был жестким:
— Хочу домой!
Ее «планы» меня тоже не устраивали: рядом сидел крупнокалиберный, в смысле кошелька, «лох», которого можно было еще доить и доить, а тут — «домой!»
— За каким чертом?! — взбесился я. — Дома волков нет, душить некого…
Я даже не успел пожалеть о последней своей фразе: на полном ходу дверь распахнулась, и ее маленькую фигурку прямо-таки вырвало из салона в темноту. Отвратительно завизжали тормоза, мы с полковником едва не вылетели через ветровое стекло, но мне показа лось, что я выскочил наружу прежде, чем машина остановилась. Я метнулся в ту сторону, где по всем предположениям должна была «приземлиться» Маша, и тут вдруг увидел ее, стремительно убегающую в сторону чернеющей вдоль дороги рощи. Это было невероятно, уму непостижимо, но девчонка, по всей видимости, да же не ушиблась!
Какая-то ночная птица, хлопая крыльями, улетала вслед за девчонкой. День этот начинался сумраком непостижимости и заканчивался точно так же… Сзади мне сигналил таксист, светя фарами, но я все дальше и дальше углублялся в рощу, пока меня не остановил какой-то тонкий и многоголосый писк, раздающийся, казалось, прямо из-под моих ног. Это были мыши, сонмище мышей, серой лентой перетекающее через рощу и вызвавшее у меня оторопь липкого страха. В полном смятении я сделал несколько шагов и вдруг услышал, что позади кто-то грузно ломится через кусты.
— Ну, как? — вывалился на поляну полковник. — Как это она? Не расшиблась? Мы вроде тихо ехали, я не заметил как-то…
Он не заметил! А я заметил: машина шла со скоростью под сотню километров.
— Маша! А-у-у! — вдруг зычно, как на плацу, за орал полковник, и девчонка появилась перед нами, как из-под земли — тихая, строгая.
Она молча обошла нас и зашагала к машине, и я обратил внимание на то, что под ее ногами ни разу не хрустнула ветка, а за ней оставались узкие следы, почему-то серебристые на темной траве… Около подъезда нашего дома полковник, не выходя из машины, заискивающе попросил:
— Может, еще поиграем, а? Выпить купим?
Не попрощавшись и не обернувшись на его голос, я пошел в подъезд…
В квартире я захотел курить, пошарил по карманам, вытряхнул табачную пыль. Идти в гастроном за сигаретами очень не хотелось.
— Ты мой брат, — сказала Маша. Она стояла в прихожей, смотрела, как я чертыхаюсь. — Ты мой брат, наверное. На!
Она протянула мне на ладошке пачку «Примы».
— Спасибо, — буркнул я, — вы очень предупредительны, сестренка.
3
Странная двойственность беспокоила меня в послед нее время. Я уже не сомневался, что в тощей девчонке кроются целые мироздания, что форма ее — частность, скафандр, что и не человек она. Но девчонка вела себя опять, как все дети, и не помнила ни о волке, ни о прыжке из машины. Ресторан, прогулки на такси, полковник — все это помнила, а больше ничего. Она совсем оттаяла, охотно играла с ребятами во дворе, прибегала голодная, со свежими царапинами на коленках. Вечером заставляла меня читать ее любимые книжки, охотно капризничала, будто отводила душу за прежние ограничения, стала невозможной сладкоежкой, в общем, наверстывала детство, засушенное болезнью. Впрочем, порой я не усматривал никакой фантастики в ее поступках. В свое время я насмотрелся в дур доме всякого. Возможности человека необъятны, а психи творят чудеса почище йогов. Помню мальчика, который не знал усталости. Скажешь ему, чтоб отжимался, — отжимается от пола сто, двести раз подряд, потом потрогаешь мышцы — не напряжены, да и дыхание ровное. Видел больного, не чувствующего боли. Он мог положить руку на раскаленную плиту и только по запаху горелого мяса узнать об этом. В остальном он был совершенно нормален.