Когда же путники скрылись в каменной арке и темнота развеяла их силуэты (словно и не было) - сорвался. Подскочил к горняку, который только-только вольготно развалился у тёплых камней и довольно сощурился, подставляя конопатое лицо солнцу, и прошипел:
- Чего ты разлегся? Идем!
- Ты плохо слышал меня аль забыл? - губы рыжего искривила ехидная усмешка, глаз он так и не открыл. - Мы будем ждать.
- Ждать?! - Маркуса начало трясти.
Эмоции смешивались и разрывали его на части. В венах бурлили злость и нетерпение. Он злился на глупца, который завел его так далеко и теперь смеет медлить. Будь они в Морихейме...
Глубоко вдохнув, мужчина закрыл глаза и попытался успокоиться. Он никогда не был беспричинно жесток и не будет впредь. Пойдет сам, коли рыжий не хочет.
- Ты убьешь ее и нас, если зайдешь туда сейчас. - открыл глаза и встретился с проницательным взглядом темно-зеленых глаз. - Я говорил тебе, что эти места прокляты и, поверь, не шутил.
- Ты нес откровенную чушь про местных духов, горняк. - Маркус раздраженно выдохнул, чувствуя как опять поднимаются из глубин души злость и гнев. - Думаешь я тебе поверил?
- Поверил или нет - не важно. Важно лишь то, что люди приходят сюда умирать: каменный лес зовет к себе, обещает покой и забирает души. Когда я проходил здесь, истощенный и загнанный, то и ненадеялся остаться живым. Брел прямо и старался не смотреть по сторонам кто бы ни поджидал меня за очередным поворотом: будь то мертвая мать или надзиратель на каменоломнях. Жестокий был мужик... Я был счастлив всадить ему в голову нож, будь уверен.
Последние слова рыжего неожиданно успокоили. Человек, прошедший ад на земле коими без сомнения считались Императорские каменоломни, и при этом выживший и даже сохранивший разум и силы заслуживал уважения.
Конечно, он понимал, что перед ним мог сидеть беглый убийца (судя по последним словам – наверняка), военный дезертир или вор, а, возможно, и похуже, однако ничего предпринимать по этому поводу не собирался. Во-первых, что он может предпринять - не убивать же? - а во-вторых, Маркус готов был с легкостью закрыть глаза на всё лишь бы забрать Карину и убраться отсюда навсегда.
Наверняка, это и есть лицемерие. Качество столь порицаемое истинно верующими, храмовниками и поэтами, но столь нужное, когда личные интересы превалируют над всеми остальными.
- Про духов обычно болтают местные. Любят люди сказки, что ж поделать, но я не шутил, когда говорил, что нас могут услышать – среди камней как в колодце слышно все. Звук расходится на десятки, а то и сотни шагов вокруг, а уж чихни ты или вскрикни и он узнает о нас в тот же миг. Рискнешь?
- Нет. – Маркус опустился рядом на траву и, стараясь не выпускать из вида арку, откинулся на камень.
- Вот и хорошо. – сплюнув очередную порцию зеленой жижи, горняк спросил. – И что? Даже не спросишь, почему я оказался на каменоломнях?
Маркус пожал плечами.
- Нет. Что бы с тобой ни случилось, это давно прошло и, пожалуй, твои откровения ничего не изменят. Здесь и сейчас ты помогаешь мне, а я не из тех, кто кусает руку дающего.
- А ты жесток. – хмыкнул мужчина. – Впрочем, это даже к лучшему. Никогда не любил бесполезной трепотни: слова как дым – развеялись и позабылись, а вот дела не забываются никогда. Да и вообще…
Тут он замолк, словно к чему-то прислушиваясь, и резко сменил тему:
- У тебя есть кусок ткани? Небольшой и плотный? Я, конечно, могу и рубаху порвать, да не хотелось бы.
Согласно кивнув, Маркус потянулся и достал из сумы большое тканое полотно; одно из тех, которые забрал в таверне. Ткань была добротной и плотной, поэтому они с Кариной решили ее придержать и не пускать на рубахи, благо одеждой горняки не обижали, – путь предстоял далекий, а на такой товар покупатель найдется всегда, коли на хлеб не хватит.
От резкого движения внутри что-то звякнуло. Маркус и запамятовал, что спрятал в отрезе один из ножей да кованый ландыш, подобранный им в катакомбах - причудливое творение неизвестного кузнеца, оставленное тем в пыли и забвении. Тогда Карина со сна позабыла про цветок, а он подобрал и тоже позабыл отдать. Не до этого было – лежит себе вместе с ножами и ладно.