Гость вдумчиво слушал, пощипывая двумя пальцами свою остроконечную бороду.
— Люди лишены способности передавать друг другу мысли на расстоянии. Иногда я об этом жалею, — проговорил он, делая шаг к серванту со статуэтками, — но так ли это на самом деле, — Друбенс встал рядом с Гаем и осторожно взял в руки фигурку девочки с листком, пальцы оставили на ней темные следы, повредив тончайший слой гипсовой пыли, осевшей на материале, — художественное творчество, на мой взгляд, призвано служить именно этой цели. Передаче мыслей. Автор может находится как угодно далеко, на другом конце света, он может быть давно мёртв, в конце концов, но его произведение должно говорить его голосом с каждым, кто на него взглянет. Истинная цель любого художника — именно этот голос, вечный, незатихающий голос, способный пронзать пространство и время; средства выразительности лишь служат ему, делая его звучание чище и полнее, они не являются для подлинного художника самоцелью. Эти статуэтки красивы… но не в этом суть. Содержание произведения никогда не исчерпывается его эстетическим эффектом, как и чувственный позыв к творчеству гораздо глубже его внешних причин. Вы правы, Гай, у каждой из них есть душа.
Иверри копошилась у очага. Волна теплого воздуха принесла крепкий сладковатый запах обжаренной колбасы. Друбенс проглотил слюну, подумав об её красноватой скворчащей корочке. “Даже если мне и предложат, следует отказаться, хотя я, признаюсь, голоден…” Тут он заметил ещё одну статуэтку, деревянную, она не была ещё совсем закончена, оставалось отполировать нижнюю часть и подставку, она стояла в глубине полки, и другие статуэтки заслоняли её собою.
— Можно? — Друбенс вопросительно взглянул на Гая.
Тот кивнул. Осторожно отодвинув “мечту” — фигуру со светящимся шаром, парящим между ладоней, “возмездие” — девушку с зеркалом и кинжалом, направленным в него, и “судьбу” — существо с двумя головами, глядящими в разные стороны, Друбенс бережно взял в руки деревянную фигурку.
Она изображала мальчика. Юношу. Пробуждающиеся в нём силы природы превращали его в мужчину постепенно, работа их ещё не была закончена совсем, но он уже не был ребёнком — сверкающая дерзость подбородка, посадка головы, развёрнутость плеч — всё это было в нём уже мужское: страстное, сильное, устремлённое в будущее. В то же время такая хрупкость, невинность и чистота читались в изгибах стройных молодых рук, подносящих к губам флейту! Гений — старик не побоялся этой мысли-гений художника сумел соединить в этой фигурке несоединимое — бесконечную бережную нежность к миру и силу, способную его сокрушить.
- Юноша с флейтой не копия, я сам его выстругал, — сказал Гай, предупреждая возможный вопрос, — мне показалось, что в грандиозном замысле создателя фигурок чего-то не хватает; ассоциативный ряд не завершен, точно октава без одной ноты, вот я и решил найти недостающее звено цепи, замкнуть круг, достойно сыграть эту последнюю ноту… Понимаете? Творчество — оно ведь всегда лишь дополнение старого, столько создано до тебя, что этого не объять, и твой вклад в искусство ничтожен — малюсенький камушек на вершине пирамиды…
Друбенс молчал, вдумчиво оглаживая пальцами полированную поверхность. Он исследовал на ощупь мельчайшие подробности запечатлённого в дереве юного музыканта. Черты его лица намечены были слегка — основной акцент делался на позе мальчика, в ней выражалось неизъяснимое внутреннее волнение созревающего тела подростка, предвкушение, предчувствие волшебства…
— Какое же имя вы ей дали? — спросил Друбенс, водворяя статуэтку на место.
— Любовь.
“Неужели Антиквар ошибся, и они в самом деле чего-то стоят? — думал Гай, наблюдая за гостем, восхищенно созерцающим фигурки, — прежде он ошибался так же редко, как давал в долг, то есть никогда.”
— Так из чего вы их делаете? — старик устремил на него свой неуютный взгляд.
— Из… из полимерной смолы… — сознался Гай, — у меня есть один приятель, тоже мигрант, он занят на химическом заводе, так она мне почти даром достаётся… Эти копии дешевле, чем вы можете себе представить… А сажа придаёт материалу такой роскошный насыщенный черный цвет. Её, как вы понимаете, у меня тоже довольно…
— Ну а те статуэтки, которые нашёл Гай, самые первые, — подала голос матушка Иверри, — они всё-таки ценные или нет?
“Её нельзя судить за меркантильность, — устало подумал старик, — она всю свою жизнь моталась по грязным углам. И всякая возможность получить хоть что-то крупное разом, для неё, привыкшей к крохам, равносильна чуду. Обстоятельства, приходится признать, шлифуют характеры, и сильные тоже, просто им требуется больше времени, изо дня в день, из года в год… Даже самый непокорный зубец однажды сдастся, затупится, разгладится, словно ребро прибрежного голыша…”