— Ты его любишь, — сказал Билл.
— Не знаю… Может быть… — пробормотала она, понурясь, — моя набожная бабушка часто повторяла, что настоящая любовь — это жертва и сострадание; любишь — значит можешь отречься от самого себя, от своих желаний, от своего счастья ради другого человека…
"Ещё одно определение," — печально подумал Билл. Он смотрел на улицу, глядеть на девушку сейчас было слишком тяжело, и он провожал глазами скользящие мимо автомобили.
— Я сама всегда думала, — продолжала Магдалена, — что любовь — совершенно другое… И даже никак не скажешь о ней. Не опишешь никакими словами.
Она стояла прислонившись к дверному косяку; простенький профиль её и застывший взгляд были устремлены куда-то вдаль, так далеко, как не могло проникнуть ни зрение, ни мысль, никакое чувство; она смотрела сквозь пространство, сквозь время, и во всей позе девушки, в этом её застывшем, завершённом стремлении к страданию, и героическом, и обречённом, было столько смысла, что казалось, она смотрит на Бога, и — как бы кощунственно и зловеще это ни звучало — видит Его.
— А теперь уходи… — быстро сказала Магдалена, неожиданно обернувшись к Биллу. — Эдвин обычно заглядывает ко мне в это время, будет очень плохо, если он увидит тебя. И ещё… — она замялась, — постарайся больше не приходить. Никогда. Да ты, наверное, и сам понимаешь…
Билл понимал. Ничего не говоря он повернулся и медленно побрел прочь. Тонкая струйка боли зарождалась где-то в районе живота; набирая силу, боль поднималась всё выше, вдоль позвоночника, наливала тело, словно бутыль, а затем выплёскивалась через темя наружу, растворяясь в общем океане боли, простирающемся без конца без края — все существа, когда-либо жившие во Вселенной усердно наполняли его, словно огромный сосуд, этой болью, неизбежной болью несбывшихся желаний…
Но вместе с болью Билл чувствовал облегчение. Он шёл сюда отяжелённый надеждой, ничто так не притягивает человека к земле как его умозрение в будущее; ничто так не лишает человека способности решать свою судьбу, как его многочисленные планы, заложником которых он становится, сам того не замечая. Теперь же Билл был пуст. Все планы оказались разом стерты, как надпись мелом со школьной доски. Он в одно мгновение сделался совершенно свободным человеком.
“Да. Я согласен служить…” — подумал Билл.
ГЛАВА 5
1
Дружба Нетты и Кирочки была довольно странной. Неустойчивой, капризной, неожиданной. Как весенняя погода. Всё потому, что Нетта, сблизившись с Кирочкой, оказалась неким связующим звеном между загадочным миром подруги и внешним, настоящим миром; находясь где-то посередине, рыжая как будто всё время выбирала и никак не могла решить, к какому из двух миров ей следует примкнуть. Другие девочки никогда не хотели брать Киру в свою компанию, но признавались, что охотно дружили бы с Неттой, не будь она лучшей подругой Кирочки… Изредка они звали рыжую куда-нибудь: посидеть на переменке вместе, погулять или на день рождения. Несколько раз Нетта даже соглашалась, причиняя Кирочке невыносимую боль ревнивой отверженности. Однако, окончательное воссоединение рыжей ни с одним из двух миров так и не произошло; она металась от одного к другому, окунаясь в каждый быстро и боязливо, точно в прорубь, но не обретала полного удовлетворения ни в первом, ни во втором.
Как-то раз после экскурсии в исторический музей Нетта вдруг ни с того ни с сего решила присоединиться к группе одноклассниц, которые собирались посидеть немного в небольшом кафе “Мороженое” недалеко от школы. Разумеется, звать туда Кирочку никто не собирался, и она осталась совсем одна. Ей было до того обидно, что, забыв всякую гордость, она тоже поплелась за девчонками — день стоял пасмурный, ветреный, мрачный остров Заброшенных Верфей почти скрылся за плотной завесой мороси, Кирочка брела позади, на некотором расстоянии, завистливо прислушиваясь к веселому чириканью девчонок. Она купила себе порцию мороженого и, сев за дальний столик, принялась с бессильной тоской пожирать глазами болтающую и хохочущую компанию одноклассниц.
За окном лежал в тусклом свете промозглого дня ранней весны бульвар Плачущих Тополей. Почему он так назывался, никто не знал. В гладкой поверхности круглого столика отражалась часть улицы. В вазочке медленно таяло, оплывая словно свеча, шоколадное мороженое. Кирочка сидела, сложив руки перед собой и задумчиво смотрела на тополя. Он стояли в мелком дожде точно в дымке, высокие, стрельчатые, серые, и Кирочке казалось, будто они и в самом деле плачут…
Девочки в противоположном углу кафе, сгрудившись над столиком, разглядывали принесённый кем-то дамский журнал; и с ними была Нетта, задорно порхала и покачивалась густая копна её рыжих вьющихся волос; среди бесконечного количества дождливых оттенков серого она казалась яркой, солнечной, будто тропический цветок… А Кирочка сидела одна. Шарики в вазочке уже совсем подтаяли, превратившись в бесформенную, плачущую длинными струйками сиропа сладкую массу. И внезапно Кирочку охватил такой отчаянный, удушающий порыв злости, что она не нашла в себе сил усидеть на месте. Девочка вскочила, и сильно ударив двери выставленными вперед ладонями, опрометью выскочила на улицу. Немногочисленные посетители кафе послали ей вслед несколько недоумённых взглядов. Смело отталкиваясь длинными ногами от мокрого тротуара, местами опалесцирующего бензиновыми разводами, Кирочка бежала вперёд. Ненависть билась в ней, пульсировала, словно огромное чёрное сердце, и Кирочка бежала, изо всех сил колошматя подошвами асфальт, бежала, чтобы уморить его, замучить, вытрясти из себя… Ей представлялось, как на Нетту и всех остальных девчонок налетает смерч, он подхватывает их, начинает кружить, всё быстрее и быстрее, перемешивать, точно чудовищный шейкер, и они, истошно визжа, носятся по кругу в этом смертоносном вихре, на его поверхности временами показывается то чья-нибудь рука, то пола плащика, то копна ярких рыжих волос; смерч не знает пощады, как пеструю тряпочку, он проглатывает эту копну, Нетта исчезает. И дальше продолжается неистовая пляска вихря, ниспосланного могучей загадочной силой, которая никогда не даст Кирочку в обиду… Никому. Пусть он никогда не покажется ей на глаза, но он будет всегда рядом, этот тайный защитник, способный отомстить всем врагам одним неощутимым невидимым невесомым мановением мысли…